Генрих Далидович

Августовские ливни

 

 

Утро выдалось сухое, без росы, темное и тихое; в синеватой мгле затаились деревянные домики пригорода, лес; хмурилось, тяжелело, все ниже становилось серое небо. Когда вокруг посветлело от несильного солнечного света, что с трудом пробился сквозь тучи, потянуло свежестью, видно было, что скоро пойдет дождь. Ненужного сейчас дождя не ждали, не хотели, еще не настала для него пора. Сейчас должно бы хорошо греть солнце, синеть небо, дуть сухой, свежий ветер. Все это нужно было потому, что второй день как в области началась жатва.

Алена Петровна поднялась рано и, увидев, что собирается дождь, заволновалась. Боялась за молодой хлеб, который мог пропасть. Она не стала ждать дождя в городе, вызвала по телефону своего шофера, села в «газик» и поехала в район. Не успела и позавтракать, выпила только стакан холодного молока, взяла бутерброды, которые — пока она собиралась в путь — приготовила дочка.

Шоферу велела ехать в борковский совхоз, где ожидался самый большой урожай — жито на полях совхоза стояло, как лес, было высокое, белое, с тяжело обвисшими колосьями. Проехали с полдороги по сухому шоссе, слушая, как шуршат шины, пощелкивают мелкими камешками, поглядывали на неспокойный уже лес, и тут с неба полилось... Оно вначале будто посветлело, опустилось ниже. Казалось, протяни руку и достанешь до него. Потом стало видно, что не небо опустилось, а приближается, падает на землю град. Сильнее закачались вершины деревьев, глухо зашумели ветви берез, и тут же на дорогу упали, отскакивая от нее, белые горошины — словно их сыпанули горстью.

Град, конечно, был страшней дождя. Алена Петровна, в прошлом агроном, это хорошо знала — даже глаза закрыла от страха, казалось, и теперь, с закрытыми глазами, видела, как в поле гнется, качается во все стороны рожь, клонятся к земле, ломаются стебли, осыпается спелое зерно.

Вокруг все постепенно забелело, как зимой, по кабине шуршало и стучало так, будто на нее сыпалась откуда-то мелкая галька. Неожиданно град прекратился, вокруг посветлело — стало далеко видно, дорога как бы раздалась вширь, глазам открылась голубая даль. И снова где-то недалеко от леса прогрохотал гром, пошло, покатилось громкое эхо. Небо снова опустилось, а даль сузилась, ее закрыла серая стена — полил густой проливной дождь, захлестал дымными волнами. Дождь лил как из ведра, шоссе, сразу намокнув, потемнело, а лес позеленел, очистился от пыли. Кабина гудела от дождя, промокла, начала протекать — на шею упали, обожгли ее крупные холодные капли.

Алена Петровна отодвинулась от того места, где падали капли, прижалась к дверце, смотрела в оконце на небо, которое стало совсем серым, как видно, дождь обложной, лить будет долго. На шоссе, в выбоинах, собралась вода, брызгала далеко в стороны из-под колес.

— Вот тебе и убрали,— сказала она шоферу, молодому хлопцу, только этой весной демобилизованному из армии,— А вчера мы пообещали сжать все вовремя, не дать осыпаться ни одному колоску.

Шофер молчал, стеснялся ее. Стеснялся того, что она, «большая начальница», строгая с подчиненными, пожилая уже — имеет двух внуков,—- и старался поменьше вступать с ней в беседы, лишь слушал и кивал в знак согласия головой. Она же и раньше любила поговорить со своим шофером, осторожно сказать ему что-нибудь очень важное для себя и послушать, как посмотрят на это «со стороны».

— Погоды не закажешь,— как-то очень по-стариковски промолвил молодой шофер, пристально глядя вперед и комично подергивая своими коротенькими усиками.

— Так...— сказала Алена Петровна.— Правду ты говоришь, хлопец. Но жаль вот хлеба, так хорошо все росло, так старались люди.

Она притихла, когда свернули с шоссе на полевую дорогу, прибитую дождем, поехали мимо картофельного поля с зеленой, только слегка пожелтевшей снизу ботвой.

В бороздах стояла вода, на ней плавала белая пена.

— Картошка вот хорошая,— сказала Алена Петровна,— картошка еще пойдет в рост, особенно на пригорках.

— Да,— кивнул головой шофер,— картошке дождь . еще будет на пользу.

Алена Петровна приподнялась, когда увидела жито, закрыла глаза. Сердце заколотилось, даже дурно стало; хотя она, отправляясь сюда, и представляла, что теперь сделалось с житом, все равно не могла спокойно смотреть на побитый дождем и градом хлеб.

На взгорках жито стояло, опустив тяжелые мокрые колосья, в лощинах же оно полегло большими полосами, словно кто-то покатался на нем, примял.

— Может, поднимут как-нибудь,— подумала она вслух,— только бы обложной дождь не зарядил надолго, не сгнило и не проросло зерно.

С болью в сердце смотрела она на полегшие хлеба и не заметила, как проехали мимо борковского кладбища, потом мимо совхозных ферм и первых деревенских хат, за которыми на лугу стояли накрытые целлофаном и прижатые длинными жердями копны сена.

Хаты, стоявшие почти рядом одна возле другой по обе стороны улицы, были все новыми, ухоженными, с большими застекленными верандами, оплетенными вьюнками, почти все окна и стены были выкрашены. Желтизной светились заборы. Ставили их недавно — возле заборов в траве лежала коричневая, свернувшаяся кора, валялись обрезанные пилкой верхушки кольев. Кое-где белели кирпичные дома с шиферными крышами. Деревня эта за последние два-три года сильно изменилась, просто не узнать.

Улица была песчаной, тянулась лощиной, на ней сейчас собралась вода, стекала с огородов. Заборы тут стояли на сыром месте и потому подгнивали снизу,— от земли были трухлявыми. «Газик» буксовал, попадая в колдобины, выбитые машинами, заваливался.

— Живут хорошо, а дорогу свою не наладят,— недовольно заметила Алена Петровна.— Выгоды своей не понимают, что ли?

— Понимают,— отозвался шофер,— да только...— Он не успел договорить, схватился за руль, начал переключать скорость.

Машина, попав в глубокую яму — в ней, должно быть, и раньше стояла вода, расквасила землю,— забуксовала и не смогла выбраться. Шофер и назад ее подавал и вперед рвал — раскачивал, но выехать не мог.

— Не выберемся, Алена Петровна,— наконец сказал он виновато.— Надо поискать, чтоб вытянул кто-нибудь.

— Что же ты так? — упрекнула она.

— Что я! — смущаясь, как мальчишка, оправдывался он.— Дороги... Надо идти искать трактор.

— Не я же пойду,— проворчала она, хотя тут же трезво подумала: хлопец совсем не виноват, зачем на него злиться?

Шофер открыл дверцы, прицелился и попробовал перескочить лужу, попасть на бугорок, но не допрыгнул до него, плюхнулся ногами в грязную воду.

— Эх ты, солдат! — усмехнулась Алена Петровна.— Подкати сюда вон тот камень, я же не буду скакать.

Шофер, хоть и обиделся за насмешку, но послушался, скатил с бугорка в воду валун, осторожно, чтоб не забрызгать ее, опустил туда еще несколько более мелких камней, но они утонули, даже не показались из воды.

— Надо пошерстить их, хозяев, немного за такую улицу,— возмущалась Алена Петровна.— Куда это годится? Среди бела дня, летом и...

Она вскинула на плечо плащ болонью, до сего времени лежавший на поручнях возле сиденья, вылезла из машины и, невысокая, но полная, отяжелевшая, удачно прыгнула на валун, только слегка закачалась, взмахнув руками. Держась за забор, ставя ноги между частоколин, перешла по жерди лужу; хозяин, который ставил тут забор, был предусмотрительным: в этом месте частоколины прибивал реже, чтоб можно было ставить между ними ноги.

Алена Петровна немного знала деревню, знала, что контора и сельсовет отсюда недалеко, с версту, но сразу идти туда не захотела. Подумала, что зайдет в ближайшаю хату, посмотрит, как живут люди, поговорит с ними, пока шофер не вытащит машину. По мокрой после дождя траве за дорогой она подошла к новому дому с таким же новым забором, но не успела открыть калитку, как к ней бросилась большая серая, с черной спиной собака, залилась сильным, хоть ты затыкай уши, лаем.

Из дома никто не вышел, видать, все были в поле или в лесу. Алена Петровна постояла, попробовала успокоить собаку, но не смогла — та не подпускала ее к себе. Тогда она вдоль забора, за которым зеленела картошка, стояли молодые яблони, с еще небольшими и не очень душистыми яблоками, пошла к соседней старой хате.

В том дворе собаки не было. На заборе висели чистые стеклянные банки, ведра, под стрехой возле сеней стояли, свесив головы и закрыв глаза, куры, возле хлева лежало длинное корыто, в него налилась вода.

Алена Петровна поднялась на деревянное крыльцо, открыла легкую дверь и вошла в сени, постучала.

— Можно,— послышался мужской голос.

Она открыла дверь в хату, вошла, поздоровалась со светловолосым пожилым хозяином, который сидел возле стола и держал в руках газету. Он в ответ наклонил голову.

Алена Петровна стряхнула с плаща воду в угол, где стояли ухваты, повесила его у порога на крючок, присела на стул, стоявший возле кухонного стола, накрытого новой клеенкой. Оглядела хату. И все ей тут понравилось: стены были чистенькие, недавно побеленные, белым был потолок, блестел покрытый рыже-красным лаком пол, зеленая, без единого пятнышка, радовала глаз печь. Ухваты стояли на чистом листе бумаги.

Мужчина, молча смотревший на нее, показался ей знакомым, мелькнула мысль, что она где-то его видела. Может, приходил когда-нибудь к ней на прием. Разве

мало за день бывает у нее людей, всех не упомнишь.

— Вот разозлилось небо,— усмехнулась она, заговорив с этим человеком.

— Разозлилось, и еще как,— промолвил он, смущенно поглядывая на нее и отводя глаза.

— Полегло жито,— вздохнула она.

— Не удивительно,— откликнулся хозяин,— такой град смолил... И дождь льет как из ведра.

— Пусть бы лило, но на неделю позже.

— Небо слепое, у него своя работа,— заметил хозяин.— Пришла ему пора — вот и разгулялось, не смотрит, совсем не считается с землей.

— Ну как живете? — спросила Алена Петровна.

— Да потихоньку, как говорят люди,— ответил хозяин и свернул газету.— Здоровы, слава богу, работаем. Работаем, все имеем.

— Если что не так — говорите,— промолвила она.— Я из области...

— Да знаю, Алена Петровна,— сказал мужчина без улыбки, ничто в его лице не дрогнуло. Сидел тихий, спокойный.

Она встревожилась, смутилась и, узнав сидящего, вспыхнула, чувствуя, как сильней забилось сердце, не смогла выдержать его спокойного взгляда, разгадала в нем глубокую печаль.

— Ты? — прошептала она.

— Может, и не я, Алена Петровна,— наконец усмехнулся мужчина, и она не поняла: сердится за то, далекое, упрекает или насмехается.

— Почему ты здесь, за пятьдесят верст? — удивилась она.

— Купил хату, живу...

— Сергей... Как же тебя? Ты прости...

— Да ничего,— снова усмехнулся он,— по отцу не обязательно называть, мы не привыкли. А так я Корочун, отца моего Адамом звали.

— Да, спасибо,— она опять смутилась, еще больше покраснела. Теперь и сама вспомнила: Сергей Адамович.— Да ты, выходит, знатный человек.

— Какой там знатный? — махнул он рукой, словно застеснялся.— Работаю, да и все.

— Да ты же хороший садовод. Помню, что в прошлом году я тебя к награде представляла. Если б знала, ну, если б помнила, что Корочун — это ты, то большей добивалась бы...

— Хватит мне и этой.

— Ив докладах своих я часто тебя хвалю.

— Хвалите.

— И знал, а молчал,— сказала она.— Ну, я все-таки на виду, хоть раз бы подошел да упрекнул, что знаю фамилию, а не человека. Знаешь, как мне обидно было бы...

— Зачем я буду, Алена Петровна, упрекать,— пожал он плечами,— я работаю, как и прежде, стараюсь. Мне за это хорошо платят, награждают, в газетах пишут.

— Называй меня Аленой,— усмехнулась она,— не будь таким официальным, все ж мы с тобой давно знакомы...

Вы одно, я другое,— спокойно и деловито промолвил он.

- Ладно тебе,— махнула она рукой,— прежде, когда молодая была, ведь называл.— Сказала и снова усмехнулась: помнила, что никогда он так ее не называл — стеснялся.

— Хватит вам смеяться,— попросил он.

— Да не смеюсь, Сергей,— она перестала шутить.— Я тогда и правда молодая, пригожая была, но не очень умная, сама хорошо не понимала, что делаю. А ты все такой же — скромный, стеснительный.

— Да, не меняюсь,— говорил он, глядя на стол,— живу как бог велит.

— Хороший этот твой бог,— сказала она.— А душа твоя еще лучше, Сергей. Только спустя годы понимаешь это.

— Говорите вы,— смутился он,— вы сами очень добры, золотая у вас душа.

— Только не для тебя добрая,— пожалела она,— тебе добра я мало сделала. Сейчас даже неловко в глаза тебе смотреть.

— Мало ли что было когда-то,— запротестовал он,— да еще в молодые годы. Но руки у вас золотые, голова светлая, язык знает, что говорит. За это вас все и уважают.

— Если так, то спасибо за добрые слова, не ожидала я их услышать.

И Алена Петровна вспомнила, как лет двадцать с гаком назад ее, молодую, после окончания института, прислали работать в колхоз, где жил Сергей. Он и тогда был хорошим садоводом, с людьми держался просто, дружески, но был чрезвычайно стеснителен.

Скоро она услышала от девчат, что молодой садовод влюблен в нее, хотя всячески избегает встреч. Наперебой рассказывая о нем разные смешные истории, уговаривали подшутить над ним. И она безрассудно шутила, смеялась над добрым и стеснительным хлопцем. Заглянет в сад и попросит: «Дай мне самых лучших яблок, и я все- все для тебя сделаю...» Он смущался, приносил хорошие яблоки, но она все равно упрекала его, говорила, что он пожалел лучших, что не будет его любить. Он краснел, просил только: «Да хватит вам насмехаться...»

Признаться, она тогда не принимала всерьез робкого Сергея, только шутила: в то время голову ей заморочил председатель колхоза — молодой, красивый, как кукла. Он был с ней очень вежлив, старался сам возить ее всюду на своем «газике». Часто сворачивал в лес, показывал, где в бору растут боровики, как их искать, заводил в такую чащу, что одна она не могла бы выбраться оттуда. Боровиков она так и не научилась находить в вереске, а вот голова ее очень скоро закружилась от «чистого, лесного воздуха», и она, Алена, забеременела...

Вот тогда она и перестала шутить с Сергеем. Ее любимый, председатель, сразу переменился, отошел от нее. Всячески выкручивался, не хотел жениться, доказывал, что ребенок у нее от Сергея, мол, все видели, как она бегала к нему в сад, посиживала с ним в шалаше.

Все же, когда с ним кое-кто поговорил, они поженились, но пожили вместе совсем мало: она не могла выдержать его грубости, капризов, и сама ушла от него. Теперь у нее был другой муж, хороший человек и отец, добрый семьянин.

— Ну как живешь, Сергей? — помолчав, спросила она.

— Я же сказал — хорошо.

— Ах, да...— спохватилась она.— Женился?

— Женился.

— А кто твоя жена?

— Дояркой здесь работает. Вы ее тоже однажды награждали... А как вы сейчас живете?

— По-всякому, Сергей,— вздохнула она.— Ем хлеб троякой: черный, белый и никакой. Ах, Сергей, Сергей! Что делает с нами молодость и дурная голова! Будто и забыла все, а вот сейчас вспомнилось.

— Помнится,— согласился он,— кое-что забывается, но не все.

— Дети есть? — спросила она.

— Два хлопца. Петя и Миша.

— Молодец. У меня только дочки. Тоже две.

— Какой же я молодец? — усмехнулся он.— Был бы удалец, так и дочек имел бы, а то вот одни хлопцы.

— Ты, может, слышал, я разошлась с тем сразу же.

— Еще тогда слышал,— он опустил голову, начал пальцами водить по столу.— Теперь у него третья уже, наверно. Встретились в прошлом году, смеялся надо мной. Плохо, мол, ты ее яблочками угощал, не те яблочки нужны были! Я едва сдерживался...

— Ох, Сергей, Сергей! Что жизнь делает...

— Делаем мы,— возразил он,— а жизнь только подсказывает.

— Может, и так,— согласилась она, подумав, что не то говорит, но снова некстати спросила: — Так хорошо живешь?

— Жить есть где, еды тоже хватает,— проговорил он.

Алена Петровна, взглянув в окно, увидела, как подкатил к луже самосвал, ее шофер, в мокрой куртке и с мокрыми волосами (не простудился бы!), прикрепил к нему и к «газику» трос, и самосвал легко, как коляску, вытянул «газик». Шофер огляделся, вытер о траву ладони, потом вымыл руки в луже, открыл дверцу своей машины и засигналил — надо было прощаться и ехать дальше, в контору здешнего совхоза, встретиться с его руководителями, узнать, как у них настроение, как думают спасать хлеб. Надо было еще и заскочить в соседние районы. Работы у нее всегда хватает. Она, эта работа, не всегда видна, но такая нужная и ответственная.

— Ты прости уж, если можешь,— поднялась она.— Но я очень рада, что мы встретились. Даже на душе легче стало.

— Что простить?..— промолвил он.— Не пара я вам был... Жалел только, что всем вашим шуткам верил.

— Не говори так,— попросила она,— я сама не раз потом жалела об этом. Ты... Но хорошо, что ты счастлив, что у тебя дети, с женой хорошо живешь. Ну, будь здоров! — она подала ему руку и крепко, по-мужски пожала ее, улыбнулась.

— Может, угостить вас чем-нибудь? — спохватился он.

— Нет, спасибо, Сережа,— она еще раз пожелала ему всего хорошего и вышла во двор, где по-прежнему лил сильный дождь.

После недавнего домашнего тепла зябко передернула плечами, согнулась и, усталая, постаревшая, поплелась к машине. По-прежнему стояли под стрехой возле сеней куры, на их перьях были брызги воды, корыто переполнилось водой, она лилась через край, на земле собиралась лужицей.

— Ну как твой? — издали услышала она вопрос здешнего шофера.

— У меня она,— ответил ее водитель.-— Пойду лучше на трактор или автобус...

Она пожала плечами, поморщилась, взглянула налево — сюда бежал, шлепая по лужам, весь вымокший, маленький мальчик в коротких штанишках и в майке, с чубчиком, держал в руке тонкий прутик и трещал им по частоколу, пока не свернул в Сергеев двор.

«Петька или Мишка,— подумала Алена Петровна,— поздно женился Сергей, вот и дети его еще маленькие...» — и, подходя, сказала шоферу:

— Поехали, Виктор Андреевич, в контору. Поехали, браток...

Шофер удивленно взглянул на нее, вздрогнув от неожиданности, даже растерялся: она, его начальница, никогда еще так, по имени и отчеству, не называла его.




Источник: Далидович Г. Десятый класс: Рассказы и повести: Для ст. шк. возраста/Авториз. пер. с белорус. М. Немкевич и А. Чесноковой; Худож. Л. Н. Гончарова.— Мн.: Юнацтва, 1990.— 288 с., [5] л. ил., портр.— (Б-ка юношества).
Перевод: А. Чеснокова

Беларуская Палічка: http://knihi.com