Евгений Будинас

Артефакт

Глава 1
  ветряк
  экскурсия?
  здесь не место
  пир во время чумы
  на голом энтузиазме
  «дубинки вам!»
  яма
  странный визит
  до чего дошли
  это вам не при капусте
  слишком уж резво...
Глава 2
  а что, собственно, при капусте?
  светлая память
  не было бы счастья...
  президентом буду я
  свободный полет
  фальстарт?
  нельзя без «смазки»
  ехать так ехать
  деньги — к деньгам
  пока не началось
  на ошибках учатся
  кидалы
  ошибки свои и чужие
  чувство хозяина
  старый дурак
  классификация
  что же дальше?
  люди хорошие...
  где выход?
  не те дрожжи
  своя ниша
  спасательная команда
  консилиум
  спаситель
  компенсация
  не имей сто рублей...
  перспективы
  кентавр
  хрен да копейка
  в стране дураков
  человек-легенда
  зависть
  на подъеме
  «не могу молчать»
Глава 3
  новые времена
  на красный свет
  презерватив
  подставка
  воруйте вежливо
  ненависть
  это еще повезло
  гвозди бы делать...
  гасить надо там, где загорелось
  о пользе очередей
  «идите к черту!»
  главный завхоз
  поворот сюжета
  большое хозяйство
  вшивые блохи, кошки и мыши в шапке
  подсказка
  апробация метода
  школа прежних лет
  новые традиции
  повод для оптимизма
  иные мерки
  страх
  где остальное?
Глава 4
  «свободная ниша»
  «я с вас удивляюсь...»
  неужели мы такое можем?
  ну и шуточки...
  золотая жила
  всегда до упора
  проще простого
  спецзнак?
  творческий процесс
  перед употреблением — встряхивать
  что прикажете доложить?
  велено? размышляем
  глянув на подпись...
  разделяй и властвуй
  вот тебе и «свободная» ниша!
  пути в европу
  из европы на «телеге»
  два сапога пара
  «дайзер-станков»
  третьим будешь?
Глава 5
  в центре европы
  о пользе тирольских пиджаков
  двойная игра
  кто же начинает с принципов!
  никуда не денешься
  хочется жить
  аудиенция
  отступая от принципов
  предательство
  «лапша»
  шарика-то нет
  у государства должно быть лицо
  пять недель спустя
  гнусное попустительство
  кто старое помянет?
  забирайте даром
  с ответным визитом
Глава 6
  слабаки
  накося выкуси
  власть от земли
  куда денешься?
  символ свободы
  непреложное правило
  куда денешься?
  старые дураки
  слабаки
  когда мы слезем с деревьев?
  харизма
  надо быть реалистами
  кому вы сдаете народ?
  слабаки
  слепые
  всем по заслугам
Глава 7
  возвращение долга
  второе дыхание
  рекламный щит
  дело — дерьмо
  нужна отсрочка
  «вы только не волнуйтесь...»
  письмо
  «с дуба падают листья ясеня...»
  дело в шляпе
  указ
  без правил
  моськи
  алая гвоздика
  версия
  с дальним прицелом?
  круглый дурак
  непосредственность
  примите участие
  «потерянное поколение»
  почти свадьба
  шаг к свободе
  повод для оптимизма
  в продолжение темы
  другая жизнь
  если бы не «большевики»...
  придурков хватает
  как научиться шить


На двух автобусах прикатила комиссия. По вторичному использованию строительных материалов — так они назвались. Солидные люди, прилично одетые, с ними дамы, ходили, производили обмеры, считали, записывали. Тут же решали, на что пойдет снятый с крыш шифер, сгодится ли черепица, как можно использовать кирпич с разобранных стен...

Мельницу кто-то предложил развалить на дрова, но начальник районной милиции, коренастый, с двумя просветами на погонах серой жеваной шинели и простодушным лицом крестьянина, высказал сомнение: дрова, мол, неважные, да и кому она мешает? Ведь красиво...

Действительно красиво — с этим невозможно было не согласиться, несмотря на промозглость серого дня, гнусный дождь, осенний ветер и всю мерзостность их миссии.

 

Глава 1

 

ветряк

 

Ветряк возвышался на взгорке, придавив своим могучим телом фундамент из дубовых бревен, побуревших от времени, со светлыми вставками искусно подогнанных свежетесаных стволов.

Темная махина поскрипывала на ветру, чуть покачиваясь, подрагивала массивными, в двадцать метров махом, крылами, почти касавшимися земли, и была похожа издали на большую птицу, присевшую передохнуть. Взгромоздилась на взгорке, опершись на хвост поворотного дышла с распорками, а залетела из совсем иных — давнишних, забытых, мифических — времен.

 

экскурсия?

 

Автобусы, с трудом заползшие на косогор по осенней распутице, у подножия мельницы сразу как-то помельчали, виновато притихнув.

Члены комиссии гуськом спускались с многоярусной верхотуры по шатким ступенькам, опасливо хватаясь за поручни и вполголоса подтрунивая над собственной неловкостью и боязливостью.

— Вниз не смотрите. И придерживайтесь, — советовал милицейский подполковник моложавой даме в отороченном норкой пальто и в приметном уже положении.

— Дали бы руку!

— Да тут невысоко. Всего метров двадцать...

— Невысоко, — пробасил кто-то сверху, едва различимый в полумраке. — Загремишь — костей не соберешь.

— Ага, с высоты птичьего полета, — поддержал женский голос.

— Сетку бы натянули, — продолжал ворчать обладатель баса. — Для экскурсантов. Свернет ведь кто-нибудь шею.

— Тоже мне экскурсанты! Был тут один такой, когда эту мельницу первый раз забирали, еще у кулаков.

— Память у тебя...

— Рассказывали. Для тех, кому интересно... Так вот, назавтра комиссар этот, который командовал реквизицией, залез на верхотуру полюбоваться, как мы, окрестностями. Тут его за рукав в колесо и затянуло. И тюкнуло тяжелой головой о балку.

— А отчего голова-то тяжелая? — снова женский голос.

— Известно отчего.

— С похмелья, что ли?

— С похмелья, головкой, — мечтательно, — о балку... Это хорошо...

— Хорошо. На третий день в больнице и помер. В народе говорят: ветряк отомстил.

Наверху что-то скрипнуло, посыпалась труха, и члены комиссии окончательно присмирели.

Там, наверху, в смотровые щели им только что открылся весь «фронт предстоящих работ». Окаймленные извивом реки постройки Музея технологий — с мастерскими, пекарней, столяркой и хорошо различимыми старинными авто, выставленными вдоль парадного, на старинный же манер фасада; хоздвор с конюшней, украшенной кованым флюгером на башенке; яркая на фоне темного ельника крыша кузницы, крытой литовской черепицей, и такая же—в перекличку — красная крыша фигурно рубленой баньки на дальней затоке, обычно скрытой за листвой кустарника, но сейчас, по осени, так голо выскочившей; еще несколько недостроенных кирпичных домов на краю небольшой деревушки — с фигурками плотников на стропилах. И дальше — у извива реки — бредущие бурым лугом игрушечные коровы...

Вот, собственно, и все так называемые Дубинки, точнее, их первая очередь — все, что здесь успели построить и что теперь предстояло снести, не цацкаясь.

Цацкаться не собирались, но знакомство с ветряной мельницей затянулось.

Живые ведь люди, и все интересно. Где еще увидишь такое сооружение! Мощные, в два обхвата валы, какие-то кронштейны, большие и малые зубчатые колеса, рычаги, противовесы... Едва спустились на земляной пол, как загудел, закрутился дрожащий от натуги механизм и заскрежетала пара массивных (по полторы тонны каждый) каменных жерновов со спиральной насечкой. И сразу из дощатого короба сыпанулось сухое зерно, заверещало, перетираясь в тончайшую муку, выталкиваемую центробежной спиралью в гладкий, отполированный трением желоб, заструилось по нему, в подвешенный снизу мешок, набухавший прямо на глазах...

— Во дает! — проронил кто-то, все еще плохо различимый, хотя внизу от приоткрытой двери было посветлее. А коренастый подполковник поинтересовался:

— Вы вот скажите, Тамара Ивановна, и сколько же она так может намахать?

Тамара Ивановна (по росту ему как раз пара) в недавнем прошлом была директором образцово-показательной школы, теперь она главный смотритель музея. Так она и попыталась представиться, но сразу налетела на хамоватое уточнение: так называемого музея, после чего обиженно замолчала и молчала до сих пор. Но тут встрепенулась:

— Вы имеете в виду производительность? До двух тонн в час! — И дальше затараторила, уверенно, как на уроке: — Мне хотелось бы обратить ваше внимание на качество простого крестьянского помола, на изумительный, ни с чем не сравнимый запах, источаемый обычной ржаной мукой...

Сплошной налет белой пыли на деревянных деталях и густо смазанных машинным маслом винтах действительно «источал» тонкий, необъяснимо знакомый запах, волнующий бронхи и способный умилить и растрогать даже полного идиота...

Здесь комиссия застопорилась, обернулась уже совсем экскурсией. Ведь интересно же, все интересно, хреном его дери!

Все интересно: и как отыскивалась эта штуковина, как обмерялась и вычерчивалась, как маркировались жестяными метками все ее детали, как разбирали ее по бревнышку и перевозили — за триста верст из болотной глубинки. Там с послевоенных времен она догнивала свой век, почему ее так охотно и отдали столичным чудикам — за полканистры разбавленного спирта.

Еще интереснее, как на новом месте ее собирали. Как упрямо не сходились ее узлы, как восстанавливали детали, заменяя гнилье, выстругивали из дубовых чурбанов и точили зубья главного трехметрового колеса, как с первой попытки ее запустить их срезало поворотной силой, словно зубья расчески; и со второй попытки снова срезало, а уж для третьего раза их сложный профиль считали и вычерчивали городские конструкторы на ЭВМ.

Шапку ветряка, снизу такую изящную, размером с сарай, от проседания древесины и перекосов заклинило так, что развернуть ее не могли даже двумя тракторами в сцепке. Пришлось ее краном снимать. Внизу изготовили две деревянные шайбы по семь метров в диаметре, утопив начиненные стальными роликами, потом их выставили одну над другой, добившись идеальной горизонтальности с помощью луча лазера, установленного на соседнем взгорке. А уж затем снова взгромоздили на них этот сарай, который теперь легко, небольшим усилием хвостового дышла можно было повернуть лицом к ветру, как в старые времена. Правда, тогда без подшипников, а на свином сале.

С мельницей упирались, да с такими ухищрениями, три года, зная при этом, что сто лет назад два брата, Иван да Микола, срубили и отладили ее всего за двести дней — без всяких чертежей, кранов, тракторов, ЭВМ и лазеров.

Еще когда только выставили остов, налетел шквальный ветер и разнес бревна в щепки, чудом никого не прибив. Насмерть перепуганные «мельники», как называли в Дубинках шабашную бригаду плотников, тут вспомнили, хоть совсем алкаши, что, прежде чем возводить мельницу, надо бы поставить крест.

Крест соорудили деревянный, ручной работы. На поперечине резная надпись: «Боже, помоги рабам Твоим». Поставили на въезде в деревушку, к радости местных бабуль, тут же украсивших его домотканым рушником.

Через три дня примчались районные начальники мрачной командой.

— Что вы тут выделываете?

Оказывается, Федя Косой, председатель заречного колхоза, в который раз настучал на ненавистных ему частников, как всегда все безбожно переврав. Поставил, мол, новый хозяин крест, а на нем надпись: «Боже, помоги рабам моим». Вот до чего, мол, доходит издевательство над колхозным крестьянством.

Это на мельницу был первый наезд. Теперь вот и второй.

 

здесь не место

 

— Красиво ведь и чудно, — уже на улице выдохнул коренастый подполковник, оглядываясь на мельницу снизу, чуть отступив и задрав голову, отчего фуражка у него упала кокардой в грязь, — мне такое так и вообще впервой! — И, вытирая околыш рукавом, добавил, выразив общую нерешительность: — Может, пусть покуль бы постояла...

— Вот и ставьте ее у себя во дворе, — одернул его руководитель комиссии.

Это был дородный мужчина лет тридцати пяти, при галстуке под легким кашне, в светлой, хорошей выделки дубленке, гладенько выступавшей на животе, до синевы выбритый и сильно пахнущий туалетной водой, что выдавало в нем руководителя нового образца.

— А здесь — не место, — добавил он, направляясь к автобусу

Было-то как раз место. Мельницу возвели невдалеке от дороги, на косогоре, на самом виду. Александр Яковлевич Сорокин, председатель колхоза, на чьей земле она разместилась, тогда уговорил Цитрусовых, как называли здесь районных начальников за толщину шкурки (не подступись!) и бесхребетную мягкость нутра. «Народное достояние — пусть и ставят на виду, на радость местным. Или которые мимо едут».

Обернувшись на подножке автобуса, тот, что в дубленке, протокольно подытожил:

— Тем более что хозяин этого, — он замялся, подыскивая подходящее название, — сооружения не соизволил оформить на него землеотвод. А направил письмо на имя министра культуры с требованием забрать мельницу на государственный баланс.

При таких словах худощавый Цитрусовый, начальник по культуре, что обозначено было рыжей пыжиковой шапкой, хотя и не новой, испуганно дернулся, побледнел, отчего сразу пошел выступившими на белом прыщами. До сих пор он милиционеру заметно сочувствовал, но тут угадал, какая опасность нависла вдруг над балансом районной культуры:

— Он что, тронулся?! Как это забрать? Сначала вычудиваются, никого не спросясь, а потом ищут дурней, чтобы за них отдувались... Да на нашем балансе грошей нема, даже чтобы сторожу зарплату платить.

— Жируют, — уже в автобусе сказал Цитрусовый, который работал заместителем председателя райисполкома и был здесь из Цитрусовых самым главным. И лучше других подготовленным, так как две недели назад он здесь побывал. — И с жиру, я вам скажу, бесятся.

 

пир во время чумы

 

Две недели назад, на открытии мельницы и презентации первой очереди придуманного им музея, главный «чудик» Виктор Евгеньевич Дудинскас, в прошлом известный журналист, писатель и сценарист, а теперь частный издатель, то есть бизнесмен, сияющим именинником принимал поздравления, радуясь безоблачности погоды и судьбы.

День для середины октября действительно выдался: было тепло, и гости после первого же фуршетного возлияния (не слишком ограниченного) поснимали плащи-куртки, ходили теперь в пиджаках, кое-кто и в рубашках. Осматривали территорию: старинный водный парк со свежетесаными мостками над водой через реку и криницей, обложенной валунами, заново отстроенную кузню, где, расшвыривая искры, ухал кожаными мехами допотопный горн и звенела наковальня, гончарку, где в отсветах дровяной, на старинный манер печи народный мастер Татьяна Перовская, выписанная Дудинскасом из города, прямо на глазах изумленной публики вылепила кувшин.

Нравилось всем все настолько, что кто-то даже высказал вслух недоумение:

— И такую красотищу отдали частной структуре?! На что приглашенный к открытию ветряка православный батюшка, тоже успевший принять рюмку и теперь семенивший по мосткам, подобрав подрясник и стараясь не отставать от основной группы гостей, заметил не вполне определенно:

— Бог, он все видит...

Что, впрочем, никак не могло Дудинскаса ни насторожить, ни тем паче смутить.

Никто ему «этой красотищи» не отдавал, а все здесь было им выдумано, выношено, создано — на участке бросовой земли в дальнем углу района, легко им полученной четыре года назад на свое уже гремевшее издательство — для ведения, как значилось в бумагах, подсобного хозяйства.

Землю отвели в три дня — в царившей тогда «перестроечной» неразберихе. Причем в «вечное пользование», хотя до сих пор никто не знает, что бы это могло значить юридически. С той поры как Виктор Евгеньевич купил здесь развалюху под дачу (а было это лет двадцать назад), председатель колхоза Сорокин ему ни разу ни в чем не отказывал. И на сей раз все бумаги с радостью подписал: «Хай она горит, тая земля. Может, чего и подымете. Может, и приживетесь. А нет — с собой ее не утащишь». В районе подмахнули документы не глядя. И еще четыре года не глядели, что тут Дудинскас вытворяет, пока слухи не доползли, что вытворяет как раз непотребное.

Накануне ночью, в суете подготовки к торжеству, Виктор Евгеньевич свалился в темноте в неприкрытую по разгильдяйству механиков гаражную яму и был доставлен в больницу, где ему наложили на голень шесть швов.

При этом пришлось гонять водителя Диму Небалуя за нитками, так как в хирургическом отделении столичной больницы «Скорой помощи» ниток давно не было, не говоря о лекарствах, что лишний раз напомнило Дудинскасу о неуместности пышных торжеств. Впрочем, и покалеченной ноги любому бы хватило, чтобы встречу гостей отменить.

Но нет, рано утром Дима Небалуй приволок в деревню врача футбольной сборной, непонятно как им разысканного в субботу. После трех уколов боль в ноге затихла, и теперь Виктор Евгеньевич носился среди гостей, сильно прихрамывая и опираясь на какую-то палку, там и тут возникая, тут и там встревая, давая пояснения, отмахиваясь от ахов и охов.

Гостей приехало не меньше трехсот, отчего Дудинскас сиял, в уме отмечая их уровень, представляя, как назавтра подаст все пресса: депутаты и дипломаты, министры и деятели культуры, друзья-писатели, киношники — такие сборища газеты вниманием не обходят. Особенно новые, повыскакивавшие за годы перестройки, как грибы после теплого дождя, пустоватые и нарывастые, но с непривычки, после прежней серятины и партийного официоза, идущие нарасхват. Вроде недавно учрежденной молодым и преуспевающим бизнесменом Петром Мальцевым еженедельной «светской» газеты «Лица», которую, как считал Дудинскас, правильнее было бы назвать «Клюква».

Сам Мальцев сегодня тоже прикатил, как символ новой жизни, — на сверкающем «джипе», с амбалом-телохранителем за рулем и кучей девиц в просторном салоне, одна из которых, Ирка Талиб, тут же, как молодая акула, кинулась к Дудинскасу целоваться и хищно выяснять, сколько заказано водки, сколько шампанского и вина, сколько готовится шашлыков.

Для газетчиков Дудинскас специально подготовил прессрелизы, где разъяснялось, что сегодня за событие и что за музей придумал, а теперь открывает. Тут же справка по старинным технологиям, народным ремеслам, краткая история окрестностей.

Зная ленивость пишущей братии, Виктор Евгеньевич не сомневался: в газетах все это пойдет целыми абзацами. Что и требовалось. Но вот дразнить гусей сообщениями про шампанское и закуски вместе с именами прибывших чиновников требовалось меньше всего.

Поэтому, не без удовольствия занозистую Ирочку обчмокав, он тут же ее осадил:

— Сегодня давай так — считаешь все, что сама съела-выпила, умножаешь на триста. Так про себя и напишешь. А репортаж назовем: «На халяву». С Мальцевым я договорюсь...

Щелкнув выключенным диктофоном, Ирина хмыкнула и, мигом забыв про Дудинскаса, отправилась к москвичам — на поиски такой знаменитости, с которой и самой перетрахнуться в кайф, и пикантных подробностей можно собрать. Звезды в постели, мол, хуже шахтеров. Или лучше.

Москвичи кучковались отдельной командой человек в двадцать. Иначе одетые, иначе вышагивающие, снисходительно, в стрекоте сразу нескольких телекамер, раздающие автографы, окруженные журналистами, как осами, чуть более важные — от понимания, что их присутствие здесь само по себе и для прессы, и для солидных гостей было приманкой. Впрочем, как и все вокруг, они были весьма довольны.

Принимать гостей Дудинскас любил.

Всякий раз он до мелочей продумывал сценарий, старательно комплектуя приглашенных «по интересам», и любыми уловками — от уговоров и посул до угроз смертельной обиды — добиваясь обязательной явки. Все и являлись, поддаваясь его напору, зная хлебосольность. Вот и сейчас полтора десятка нанятых в городе официантов накрывали наспех сколоченные из свежих досок столы, рядом дымились, разнося запах шашлыков, самодельные мангалы...

...Первый раз это была презентация шеститомника «Технология бизнеса» в ресторане столичной гостиницы «Республика». Пригласительные билеты — тисненые на финском полукартоне, ручной высечки — Виктор Евгеньевич развозил сам, все сто двадцать штук, вручая каждому приглашенному по коробке с шестью книгами, перевязанной подарочной ленточкой.

Тогда особое впечатление на гостей произвел (приуроченный к застольному «торжеству разума») показ новой коллекции купальных костюмов «от Саши Харланова», устроенный прямо среди банкетных столов, ломившихся от закусок.

Один из гостей, профессор Тушкевич, депутат и вице-спикер Верховного Совета Республики, несмотря на должность, поднялся с бокалом в руке:

— Напитки, извиняюсь, брали за наличные или по перечислению?

— Разумеется, по перечислению, — нагло признался Дудинскас, хотя покупать спиртное с расчетных счетов в ту пору было строжайше запрещено.

— Это надо же, — выдал Тушкевич домашнюю заготовку. — А пьется, как за свои.

И, совсем расслабившись, Виктора Евгеньевича публично облобызал:

— Ведь что меня лично так потрясло? Думаешь, книги, которые вы издали? Даже не ужин, хотя все со вкусом и, как говорится, с блядями... Но вот что из ста двадцати приглашенных, причем такого уровня, — тут он, имея в виду себя, распрямился, хотя и икнул, — несмотря на непосредственную государственную занятость, прибыло сто восемнадцать... Это надо уметь...

Это как раз Дудинскас умел.

За годы журналистики он обрел немало друзей, многие из которых выросли до самых верхних этажей власти.

В любом из своих высокопоставленных «больших ребят», как бы тот высоко ни забрался, какое бы значительное положение ни занимал, Виктор Евгеньевич всегда видел «хотя бы десять процентов», как он говорил, созидательного начала и готовности к соучастию. «В иных — больше, но минимум десять процентов в любом есть». На это обычно и нажимал, стремясь разбудить соучастника в каждом и стараясь возбуждать в обитателях верхних этажей исключительно положительные эмоции и оптимизм. За этим к нему «большие ребята» в Дубинки и наезжали (тянуло, как на отраву), а вовсе не за тем, как утверждают злопыхатели, чтобы попариться в бане или выпить-закусить на халяву, чего им и везде хватало.

Что до подсчетов щелкоперов, сколько съедено-выпито и во что такие удовольствия обходятся, то тут — как смотреть. Реклама тоже чего-то стоит. А вот за рекламу он ни разу в жизни не платил, всегда предпочитая создавать информационный повод. Иногда в субботний вечер репортажи из Дубинок шли по пяти программам московского телевидения, минута в которых стоила дороже, чем любой банкет.

Впрочем, дело все же не в подсчетах, а в страсти форсануть. Вот на собственном юбилее («В душе младенец, а по паспорту — полтинник») в Доме писателя, где едва удалось усадить за столы две сотни приглашенных, юбиляр берет слово:

— Передо мной была альтернатива: двести раз тоскливо поужинать с водкой одному или сделать это однажды, но весело и вместе с друзьями...

Тогда книги и банкет, потом юбилей, сейчас открытие музея. Все с понтом, с грохотом, с размахом. Да еще и ветряк.

 

на голом энтузиазме

 

Ближе к закату Дудинскас с помощью подхвативших его друзей, взобрался на пару массивных жерновов, сложенных у подножия мельницы, и, сунув пальцы в рот, громко свистнул.

С верхотуры тут же выглянула чья-то голова. Удовлетворенно кивнув, Виктор Евгеньевич махнул в сторону музыкантов, которые сразу на полуфразе остановились, отчего народ, толпившийся на косогоре у фуршетных столов, развернулся в его сторону и притих, торопливо дожевывая бутерброды.

— Разрешите вас поприветствовать... И кое-что проделать в собственное оправдание...

Виктор Евгеньевич принял из рук подоспевшей супруги бутылку шампанского, подвязанную бечевой к верхушке ветряка, широко размахнулся, едва не свалившись, что только придало ситуации драматизма, но удержал равновесие и запустил бутылкой в дубовое основание.

— Пошел!..

Шампанское грохнуло.

Тяжелые лопасти дрогнули, чуть шевельнулись, подались назад, как для разгона... еще чуть постояли, как бы в нерешительности... И вот наконец пошли, пошли медленным махом поворачиваться, поскрипывая и постепенно ускоряясь, начали стремительно вращаться огромным колесом в контрастном свете закатного солнца, завораживая и волнуя...

Все вскинули головы и затихли.

Только молоденький секретарь посольства Германии господин Робинбрехт с его немецкой дотошностью ухитрился больше других разглядеть в свои круглые стекляшки очков в модной школярской оправе и поспешил поделиться своим открытием:

— Смотрите, смотрите! Там не есть ветер, там люди, который крутят большой колес. Мельница не настоящий.

Вокруг засмеялись.

Ветра действительно не было, но такая мелочь могла бы смутить кого угодно, только не Дудинскаса.

— Заменим силу свободного ветра голым энтузиазмом подневольного, но хорошо оплачиваемого труда! — нашелся он. — Ура!

Гости обрадовано захлопали. Праздник продолжался.

— Как будто все остальное здесь настоящее, — ворчал Виктор Евгеньевич, спускаясь с жерновов на землю. Он был вполне доволен собой.

 

«дубинки вам!»

 

Полгода назад здесь и намека ни на какой музей не было.

Мычали в хлеву подсобного хозяйства средней ухоженности коровы, подгнивал в буртах подмороженный картофель, дохли от какой-то напасти телята, а купленная с первых издательских доходов техника грудой ржавого металла прорастала бурьяном.

Даже называлось все сразу приклеившимся казарменным словом «промзона», и походило на вполне захудалый колхоз. С той разницей, что колхоз содержало бы государство, а здесь все приходилось оплачивать из собственного кармана.

И только к середине лета, то есть месяца за три до открытия, все вдруг забурлило, как в старые времена на какой-нибудь ударной комсомольской стройке, в чем Дудинскас, в юности комсомольский активист, толк всегда знал. В удачные дни народу с лопатами, топорами, граблями и прочим шанцевым инструментом здесь собиралось не меньше, чем сегодня гостей.

Учителя, школьники окрестных школ и городские. Какие-то волосатые студенты-волонтеры. Солдаты неподалеку стоящей десантной дивизии... Не считая друзей Дудинскаса, наезжавших семьями каждый выходной. Народ, оказывается, соскучился и истосковался. У всех прямо ностальгия по коммунистическим субботникам. Ладно друзья, но откуда ей бы взяться у посольских, целым автобусом однажды прикативших — «размяться» на свежем воздухе с лопатами и граблями?

Впрочем, и платных строителей на объекте работало не меньше сотни. Каждое утро, в половине шестого, Дудинскас на вокзале, откуда отправлялись заказные автобусы, проводил планерку, накачивая народ. Потом несся в издательство — зарабатывать деньги, к друзьям — их одалживать, а к обеду отправлялся в деревню — снимать вопросы. Каменщики, с которыми «вопросы снимались» простым отстегиванием по десять «зеленых» на брата, неделями не разъезжались по домам, а кладку вели даже ночью — в свете позаимствованных в драмтеатре прожекторов.

Второй этаж музейного корпуса только поднимался, стропила валялись в грязи, а на первом (недавно здесь был гараж) бородатый художник Борис Титович, сорванный Дудинскасом по старой дружбе из деревни, где тот затворничал, не выбираясь на люди лет десять, уже выстраивал экспозицию, матюгаясь со столярами, слесарями и сварщиками, как сапожник, чем возбуждал в народе творческое начало.

Водители Дудинскаса, а их у него было почти три десятка, свозили из окрестных деревень горы хлама и старья. Титович, художник, распоряжался, а издательский люд — все эти компьютерщики, печатники, технологи, бухгалтеры и вахтеры, приказным порядком вывозимые из города, — до остервенения драили, чистили, подправляли, красили верстаки, маслобойки, сковородки, прялки, ухваты и ушаты, сани и телеги, превращая домашнюю и хозяйственную рухлядь в экспонаты.

Экспонаты были под рукой — на чердаках, в сараях, кладовках. Даже панскую карету, отреставрированную в столярке и сверкавшую теперь, ко всеобщему удовольствию, свежим лаком, те же водители выкрали темной воровской ночью из какого-то завалившегося колхозного сарая...

Впервые мысль собрать в округе весь этот «мусор», как-то его оформить и превратить в музейную начинку, пришла ему в голову недавно. На Рождество у него на даче заночевали немецкий посол в Республике Дитрих-Штраус с женой и каким-то приехавшим к нему погостить мексиканцем. Утром проснулись от грохота в дверь.

Вваливается конюх Васька, в зипуне, валенках, с кнутом, ушанка набекрень:

— Хозяин, гостей катать будем? — крякнул, опрокинув до краев наполненный стакан водки, занюхал рукавом. — Благодарствую.

Гости смотрели на него с неподдельным ужасом, но кататься на санях поехали.

Дитрих-Штраус потом отозвал Дудинскаса в сторону:

— Скажи, а сколько ты этому артисту платишь?

— Ваше превосходительство, ты небось считаешь, что и водка была ненастоящей?

Нет, про водку его превосходительство Дитрих-Штраус так не думал. Но все здесь для них — это театр, экзотика, музей.

Тут Виктора Евгеньевича осенило. Так пусть и будет живой музей...

Сегодня в Дубинках демонстрировали, как было объявлено, уклад провинциальной жизни середины прошлого века.

Ну а в каком веке здесь все до сих пор жили? Еще не разобравшись, что там теперь с царем... В этой дыре, хотя и в сорока километрах от двухмиллионного города. Пять лет назад, еще дачником, приехав сюда как-то зимой, Дудинскас был потрясен отсутствием следов на снегу. Всю зиму тут, оказывается, никто из дому не выходил. Даже коров поили, натопив снегу, тем более что и колодца ни одного на всю деревню не было: летом воду брали из реки.

 

яма

 

Районные Цитрусовые от общей массы держались особняком. На холме у ветряка, куда все потянулись к началу торжества, когда городские артисты наладили концерт, они стали в сторонке, мрачно поглядывали издали и даже к столам с выпивкой не подошли. С ними известный, при всех властях признанный композитор Гарик Кученок, председатель Союза композиторов и, как только сегодня открылось, местный уроженец, потому и прибывший с районным начальством.

Кто-то из независимой прессы, ну конечно же молодой собкор московской «Новой газеты» Ванечка Старкевич (тот самый неформал и отрицатель Ванечка, который когда-то первым в притихшей у Восточного кладбища толпе закричал: «Вандея!»), естественно, полез к нему цепляться:

— А вы, — спрашивает, — что же не присоединяетесь?

— В этом фарсе я не участвую, — ответил Кученок, очевидно, раздосадованный, что у него на родине порядок стали наводить приезжие чужаки.

Федя Косой, председатель колхоза из-за реки, тут же композитора поддержал:

— Лучше бы больницу построили. Для людей. Так всегда здесь говорили и по любому поводу, как только кто-нибудь пробовал высунуться. Правда, больниц от этого что-то не прибавлялось.

Петр Мальцев, независимый издатель, услышал. И решительно направился от своего сверкающего «джипа» к районным начальникам, вызывающе вышагивая. Подошел причем со стаканом, хотя и непьющий, отчего они испуганно, как кони, шарахнулись. Но он Федю Косого, так ратующего за здоровье окрестных людей, не ударил, как Цитрусовые было подумали, и даже не оскорбил, а неожиданно поддержал.

— Это уж точно.

Потом констатировал с незлобной, скорее саркастической интонацией:

— В ваших условиях надо бы колодец вырыть. А не ставить какой-то идиотский ветряк.

 

странный визит

 

За неделю до открытия Виктор Илларионович Столяр, молодой вице-премьер нового правительства, примчался в Дубинки на светло-бежевой, кофе с молоком, «вольво» с затемненными стеклами.

— Получил ваше как всегда изысканное приглашение, — Столяр начал в сложившейся у них возвышенно-шутливой манере. — Не без усилия, должен вам сказать, преодолел свой чиновно-бюрократический маразм, и вот он я — здесь.

Через сорок минут он уезжал в Польшу. Ясно, что прикатил не из вежливости: скорее всего, удостовериться, соответствуют ли Дубинки молве.

— Ну, показывайте...

Он был без пальто, в белоснежной сорочке и свободного покроя пиджаке, свободно же распахнутом. Модный галстук легко развевался на ветру, когда он размашисто вышагивал, обходя стройплощадку, похожую на развороченный муравейник.

Среди новых, пришедших вместе со Всенародноизбранным, как себя называл первый президент Республики, Столяр был, пожалуй, единственным, кто Дудинскасу симпатичен. Знакомы они давно, еще с поры «больших перспектив», когда Виктор Дудинскас только начинал свой бизнес, а молодой доцент от юриспруденции и депутат Верховного Совета Виктор Столяр носился из столицы в соседний промышленный центр, где создавал форпост перестройки, работая заместителем мэра. Мэром был Олег Карпов, ученый и депутат. Вместе они и проводили приватизацию, пытаясь привлечь иностранный капитал и добиваясь создания свободной экономической зоны. И хотя из этого ничего не вышло, политический капитал оба депутата нажили. Дубинкам тогда Столяр помог с кирпичом и шифером.

Несмотря на резкие выступления в Верховном Совете, транслируемые по телевидению и выгодно отличавшие его и от засевших в парламенте партийных старперов, и от новых крикунов с улицы, Столяр вовсе не был оппозиционером. Он, бесспорно, относился к разряду уверенно рвущихся к власти делателей. Друзьями они не стали, но, пересекаясь по делам, всегда находили общий язык.

В этот раз Столяр вел себя как-то странно. Чувствовалось, дело тут не только в том, что он торопится... Что-то его беспокоило.

Стремительно все облетев, недоверчиво поинтересовавшись, действительно ли Дудинскас рассчитывает за оставшуюся неделю обустроить весь этот свинорой, и выслушав положительный ответ, Столяр рассеянно кивнул, еще раз переспросил, давно ли идут работы по музею, и, услышав про три месяца, недоверчиво покачал головой.

На мельницу он не полез, хотя Дудинскас приглашал настойчиво: сверху, мол, виднее.

— Это только снизу так кажется...

Зато с Борисом Титовичем, художником, задержался, удивленно поинтересовавшись, как это тот здесь оказался. Деревня, в которой Борис жил, была неподалеку от промцентра, где Столяр работал, они были неплохо знакомы, Столяр даже читал книжку Дудинскаса о том, как молодой художник Титович с женой Валей (она у него режиссер) уехали из столицы в глухую деревушку, где создали кукольный театр, и как они там мучились, безуспешно пытаясь преодолеть суровые обстоятельства захолустного бытия и сопротивление местных Цитрусовых. Книжка называлась «Преждевременный конфликт», издана была в Москве и до Республики почти не дошла, так как весь ее тираж был скуплен главным районным Цитрусовым Михаилом Коротким. Оскорбившись за Цитрусового, тот даже намеревался подать на автора в суд, но Виктор Столяр их помирил.

Когда они подошли, Борис возился с цветастыми куклами, пристраивая их в дряхлой плетенной, как кошелка, телеге.

— Валя тоже недавно приезжала, — сказал Титович. — Она там закопалась в специальной литературе, сочиняет тексты для экскурсоводов. Виктор Евгеньевич вот подбивает ее сюда директором музея.

— Значит, решили перебираться? — спросил Столяр, обращаясь к Титовичу. — Может, оно и правильно. Эти забуревшие там кого хошь замордуют...

— Они искали красивое место, — пояснил Дудинскас, «дожимая» Титовича, — а надо было искать единомышленников. И жить не там, где хотелось бы, а там, где ты нужен.

Столяр кивнул, как бы соглашаясь. Но когда Дудинскас похвалился, что уже и фундамент для дома Титовичей он заложил, вице-премьер прореагировал совсем странно:

— Я не думал, что у вас тут так далеко зашло...

И уже перед отъездом неожиданно подытожил, едва перекусив за наспех накрытым столом и категорично отодвинув наполненный стакан:

— Даже если все, что тут наворочено, вы украли, даже если все здесь незаконно, это надо как-то спасать. Я со своей стороны поддержку обещаю...

Про поддержку Дудинскасу было понятно, но что и от чего надо спасать?..

Прощаясь, Виктор Илларионович снова замялся, но, махнув рукой, так и уехал, что-то не досказав и оставив Дудинскаса в недоумении. Что, например, могла значить хотя бы его последняя фраза: «Боюсь, что помочь вам и вашей фирме может только один человек»?

О ком сказал, ясно. Но при чем тут он? Времени задумываться у Дудинскаса не было. Тем более что свое обещание оказать поддержку Столяр тут же принялся выполнять. С его подачи на торжество в Дубинки и приехало несколько наиболее важных гостей.

 

до чего дошли

 

— Жируют, да, — сказал руководитель комиссии, тот, что в светлой дубленке, как бы приглашая членов комиссии продолжить тему. — На краденом.

— У них тут телефон-автомат прямо на улице! — тему продолжил ободренный районный землеустроитель Якушкин. Еще недавно он работал первым секретарем райкома партии, а теперь на общественных началах возглавлял полуподпольную организацию коммунистов. — Ключи от будки населению роздали. Каждый может куда хочешь позвонить. Даже по межгороду.

— Вишь, до чего дошли, — члены комиссии дружно возмутились.

— Ну и что ж в этом плохого? — не поняла Ирина Степановна, главный районный архитектор, дура образованная, раньше ее не поставили бы главным при полной беспартийности.

— А в других деревнях такое есть?

Жируют, мол, да еще издеваются.

В других деревнях действительно не было. Дудинскас и гостям желтую будку показывал как достопримечательность. Единственный на всю страну телефон-автомат в сельской местности.

 

это вам не при капусте

 

Тут инициативу взял главный районный эколог — Цитрусовый номер девять, по фамилии Гриб, действительно похожий на сухонький сморчок. До экологии он был председателем дальнего и отсталого колхоза.

— Надо к бане завернуть. Водоохранная зона. Там, я вам скажу, такое... Додуматься надо, чтобы парилку построить прямо на берегу! Они там моются, а те, кто ниже по течению, эту воду хоть пей... Сортир устроили, снизу выварка для белья. «Куда, спрашиваю, фикали деваете? Мы, говорит, городские, мы их домой увозим, спускаем в унитаз».

Все засмеялись. Но осторожно. Миссия такая, что не до смеха. Поэтому к бане повернули. Едва подъехали, стали выходить, подлетает «нива» Дудинскаса с Димой Небалуем за рулем. Рядом Сережа Горбах, московский телеоператор с аппаратурой — узнав про комиссию, Небалуй умчался в город и вот привез «подмогу».

Вид телекамеры подействовал на Николая Петровича Гриба, как красная тряпка на быка, хотя, по последним сведениям, все быки дальтоники и красный цвет не различают. На самом деле их раздражают матадоры.

— Вы их тут снимаете, — подскочил, аж трясется от ярости, — а они пыль в глаза пускают. Идемте за мной, я вам такое покажу, вот что надо снимать!

Все с покорным любопытством перемещаются за ним, включая и телеоператора, а Николай Петрович подводит комиссию к бане, бросается в кусты, как легавая за зайцем, и, торжествуя, выносит в вытянутых руках две пустые бутылки.

— Вот, — говорит, — суки, чем занимаются! До чего дошло. У Сережи Горбаха, оператора, очки запотели от недоумения, а Николай Петрович, уже окончательно распалясь, озирается по сторонам, как пацан, который в драке ищет камень или палку. И вдруг видит на побуревшем от холодов лугу мирно бредущее стадо.

Тут, как в плохой пьесе, где все совпадает, появляется Дудинскас. Главный «чудик» и всему безобразию хозяин. Застрял в машине, с трудом выбираясь с заднего сиденья. Подходит, хромая, опираясь на палку. Издали поздоровавшись, про ногу в гипсе (наложили-таки, допрыгался с гостями) поясняет:

— Это у меня, чтобы не отвечать на два дежурных вопроса: «Как здоровье?» и «Что вообще слышно?»

Члены комиссии смотрят с любопытством. Знают его все, но больше по фотографиям в газетах.

Николай Петрович рванул навстречу:

— Это у вас что?! — показывая на стадо.

— Коровы.

— И что же они здесь делают?

Дудинскас посмотрел озадаченно. Конечно, пасти коров уже поздно, зима на носу. Но, с другой стороны, пусть бы погуляли на свежем воздухе. Ответил неуверенно:

— Думаю, что они пасутся.

— Нет. То есть да, но при этом они... срут! Причем, извиняюсь, прямо на землю.

Виктор Евгеньевич не сразу понял. Потом сообразил, что Николай Петрович теперь все-таки экологический министр, пусть и районного масштаба.

— Знаете, еще в четвертом классе, когда проходили круговорот веществ в природе, учительница нам рассказывала, что коровы для того и нужны, чтобы, поедая траву, они перерабатывали ее в молоко, поставляя при этом почве навоз, что и делает ее плодородной...

Николай Петрович Гриб взлетел на кочку, тем самым как бы прибавив себе росту, и, оглянувшись на камеру, рубанул:

— Это вам при Капусте был навоз. А сейчас это го-в-но! И вы за это ответите...

Сережа Горбах по привычке Дудинскасу большим пальцем показывает вверх: «Снято!»

Но тут уж и Виктор Евгеньевич завелся, подогреваемый телекамерой. Если уж на то пошло, то навоз, он и при Капусте, и при Петре Первом, и даже при великом князе Ягайле — всегда был навозом, а дерьмо — дерьмом. Ну а если при новой власти навоз превращается в говно, а не наоборот, то это не делает чести такой власти.

 

слишком уж резво...

 

С комиссией тут же кое-что выяснилось.

Во всяком случае, ее руководитель, тот, что в дубленке, покраснев, как девица, предъявил Виктору Евгеньевичу официальное постановление районного исполнительного комитета об изъятии «ранее ошибочно выделенных земель».

Основание? Нецелевое использование: брали для ведения подсобного хозяйства, а начали строить кузню, столярку, хлев, баню, да еще и ветряк, причем никого не спросясь.

Все это было напечатано на машинке с прыгающими буквами.

Констатировалось нарушение общепринятых норм: самозахват, самоуправство, самострой. Поэтому постройки на вышеозначенных землях Дудинскасу предлагалось снести за свой счет, возместив государству убытки, что было уже совсем бредом.

Глянув на дату, Виктор Евгеньевич усмехнулся: постановление принято через день после открытия ветряка.

Одно из двух: или, собираясь на праздник, они уже все продумали, или, побывав в Дубинках, настолько возмутились, что решили «прекратить безобразие», что называется, по горячим следам.

Впрочем, последнее Виктор Евгеньевич сразу исключил. Ведь на виду его Дубинки, да еще на каком...

 

Глава 2

 

а что, собственно, при капусте?

 

При Капусте все было проще. Во всяком случае, для Дудинскаса.

Именно при Михаиле Францевиче Капусте, последнем премьер-министре допрезидентских времен, и началась новая жизнь Виктора Евгеньевича Дудинскаса — издателя и бизнесмена.

 

светлая память

 

Вся затея с «перестройкой» закончилась даже быстрее, чем Виктор Евгеньевич предполагал. Для него лично ее конец был обозначен несколькими событиями разного калибра.

...Вот президент Михаил Сергеевич Горбачев на съезде народных депутатов СССР (все не отрываясь смотрели этот телесериал, еще живя в одном государстве, где из-за этого никто не ходил на работу) кричит в микрофон на «непонятливого» академика Сахарова. А тот как бы в ответ на это возьми да и умри, сразу став «совестью нации» и подчеркнув своим уходом, что ничего с демократией опять не получилось...

...Вот в солнечное воскресенье февраля тысяча девятьсот девяностого года сто тысяч горожан вышли на главный проспект столицы с ревом, от которого раскачивались здания в проулках: «Долой Орловского! Долой Орловского!»

Виктор Евгеньевич Дудинскас, кандидат в депутаты от Народного фронта, ведет на митинг колонну своего избирательного округа и вместе со всеми орет, даже дирижирует, размахивая руками и не ощущая неловкости...

Хотя нет, неловкость была.

...Вот на площади у Дома правительства он встретился со своим другом Орловским, оказавшись с ним в одном, обнесенном веревками, президиуме митинга, но «по разные стороны баррикад». Евсей Ефремович Орловский, первый секретарь ЦК, все еще обладающий неограниченной властью, но уже не способный ее применить, растерянно и беспомощно смотрел на беснующийся народ.

Их взгляды сошлись, и Дудинскас стыдливо отвел глаза, на какое-то время перестав ощущать себя частицей толпы.

Уж он-то, может быть, лучше всех понимал, что дело вовсе не в Орловском, а выход совсем не в том, чтобы орать на улице. Тем более так по-лакейски громко, чтобы слышно было аж в самой Первопрестольной, куда и письма слали, и телеграммы — в надежде, что вот приедут, кого надо, накажут, наведут порядок в антиперестроечной Вандее, как тогда называли Республику, остававшуюся последним оплотом коммунизма.

После митинга пошли к телецентру на улице Коммунистической и потребовали предоставить студию Симону Позднему.

Дудинскас шел впереди, рядом с Поздним и неформалом Ванечкой, вместе с ними он ликовал, оглядываясь на многотысячную колонну, спускавшуюся по проспекту к зданию телецентра. До сих пор еще нигде не бывало, чтобы по требованию толпы ей предоставили телевидение. Но Позднему дали студию, а на ступеньки у входа вынесли мониторы, и все присели на корточки, чтобы задним, привставшим на цыпочки, был виден экран. Толпа жаждала удостовериться: «Симон Поздний на экране, он говорит».

Дудинскас помогал вытаскивать через окно на улицу монитор. Запомнил растерянность своего первого редактора Дмитрия Витальевича Чачина (он теперь руководил телевидением), когда в ответ на требование выпустить Позднего в прямой эфир он вопрошающе посмотрел на милицейского офицера (во дворе телестудии стоял батальон омоновцев, готовых распахнуть ворота и ринуться в толпу). Но тот пожал плечами и молча вышел. После чего Чачин тоже пожал плечами и произнес, махнув рукой:

— Выносите мониторы. Будем транслировать. Это было неслыханной победой улицы над властью. Популярность Народного фронта в те дни достигла пика, что обеспечило ему... нет, не всеобщее признание, а лишь полтора десятка мест в Верховном Совете.

Дело в том, что буквально несколько дней спустя из Союза ушла Литва.

Сначала только со Съезда народных депутатов, когда литовские депутаты поднялись, обидевшись на хамство председательствующего. Увидев, как литовские нардепы покидали зал, Дудинскас, телезритель, почувствовал, что к горлу подступил комок.

А потом Литва ушла совсем, объявив о своей независимости. В Республике такой поворот испугал и отрезвил, пожалуй, всех. Одно дело кричать «Долой Орловского!» и требовать смены партийной верхушки, «тормозящей перестройку», и совсем иное — уходить из Советского Союза, рвать пуповину. «Это уже не перестройка — это развал!» И сразу ажиотаж вокруг Народного фронта стал спадать.

Здесь бы Позднему чуть помягчеть, попритушить свой максимализм, проявить гибкость. Но такими способностями Симон Вячеславович никогда не отличался. Он предпочел остаться символом нации — для нескольких сотен таких же, как он, отъявленных патриотов. С упрямством телеграфного столба он не слушал ничьих советов, терял сподвижников, все дальше и дальше заходя в своих местечковых амбициях.

Одним из первых от Симона отдалился и Дудинскас. Виктор Евгеньевич по рождению москвич, и, хотя вырос он в Литве, все в нем протестовало против разрыва с Россией, да и вообще против развала большой страны, ощущать себя гражданином которой он так привык. Долгое время будучи невыездным — из-за сложного характера и беспартийности, он патологически не любил кордоны, и даже представить боялся, что, никуда не уезжая, окажется вдруг за границей — и от пылко любимой в юности России, и от родной с детства Литвы.

Но если уход Литвы был хотя бы объясним тем, как литовцы рвались к свободе, здесь он почти ни в ком вокруг не видел никакого рвения. Это в Вильне мирные жители могли вилками и столовыми ножами разобрать брусчатку, сооружая баррикады у здания «своего» Верховного Совета, где председательствовал ими избранный литовский Поздний по фамилии Ландсбергис. Чтобы вырваться из-под Москвы, там готовы были и к действиям, и к любым лишениям: выстояли российскую блокаду, отмучились первую свободную зиму без бензина, без тепла в домах и горячей воды...

 

не было бы счастья...

 

После схватки с первым секретарем горкома партии Галковым он с разгону влетел и в собственную предвыборную кампанию. И во втором туре «первых демократических», как их здесь принято называть, выборов в Верховный Совет Республики нечаянно оказался один на один с Его Высокопреосвященством владыкой Пиларетом.

Тягаться с митрополитом у него и в мыслях не было. Поздний заверил Дудинскаса, что Пиларет снимет свою кандидатуру и будет баллотироваться в другом округе. Так они будто бы сговорились. Позднее Виктор Евгеньевич в этом засомневался, заподозрив, что Поздний его просто подставил, использовав как предвыборный таран. Во всяком случае, владыка по настоянию цековцев, которым вполне номенклатурный священнослужитель был ближе, чем скандальный журналист, свою кандидатуру не снял, и Виктор Евгеньевич, естественно, ему проиграл.

Зато прямо под окнами его дома выросла нарядная, радующая глаз церквуха, стремительно восстановленная в пылу предвыборной кампании его конкурентом. Когда на Пасху разбуженный звоном колоколов несостоявшийся депутат пришел ее осмотреть, старушки у входа почтительно расступились, а за своей спиной Виктор Евгеньевич услышал:

— Благодаря этому Дудинскасу у нас и церковь появилась.

Худа не бывает без добра. Так, проиграв выборы «Божьей волей», он избежал необходимости пять лет толочь воду в ступе в Овальном зале Дома правительства, где заседал Верховный Совет, и, убедив себя в том, что политики с него хватит, решил заняться чем-то более конкретным.

 

президентом буду я

 

Тут как раз на следующий день после выборов заявляется Юрий Хащ, режиссер:

— Мне кажется, я знаю, как заработать деньги, чтобы отснять наш фильм. А заодно и на все остальное.

Сценарий сатирического художественного фильма «Супермаркет», написанный ими, был принят киностудией и запущен в производство, но денег на съемки никто уже не выделял. У своих московских друзей Виктор Евгеньевич одолжил сто тысяч, но начинать с такой суммой не имело смысла. Сценарий безнадежно устаревал, так что его судьба Дудинскаса не очень занимала...

Что же касается всего остального, то тут он оживился.

Оказывается, Хащ создал частную фирму, он в ней генеральный директор...

— Директора мы найдем, — сказал Дудинскас, сразу забирая бразды.

— А я? — спросил Хащ.

— Ты будешь... художественный руководитель. Президентом фирмы стану я...

— Президентом не советую, — сказал Хащ. Он сразу смирился с утратой власти. — Слишком вызывающе звучит. А в наших условиях — просто нелепо.

— Ну хорошо, пусть председателем правления.

Виктор Евгеньевич все на свете знал и многое умел, ему всегда хотелось заработать денег, оборудовать приличный офис, хотелось заиметь, наконец, автобусик, о котором он всегда мечтал, отремонтировать, наконец, дачу, купить хороший автомобиль, ездить на нем за границу, а для всего этого хоть что-то сделать по уму. Ни от кого не зависеть, распоряжаться самостоятельно. То есть быть хозяином.

Сейчас Хащ все эти желания в нем разбередил...

— Председатель правления, по-моему, хорошо. И солидно, и не так раздражает...

Хащ посмотрел на друга и соавтора изучающе. Потом куда-то надолго уплыл — скорее всего, он уже выстраивал сюжет, прикидывая, какой тут может быть поворот и чем все должно закончиться. Завязка, развязка, финал. Хащ даже закурил. И выпил бы, если бы было что выпить. Или хотя бы на что...

Наконец он выплыл:

— Слушай! Я, кажется, знаю, как это должно называться. Давай назовем твою фирму... — Он так и сказал «твою», уже все просчитав и навсегда попрощавшись со своей идеей. — Давай назовем ее «Артефакт». От латинского artefactum — несуществующее, искусственно созданное.

— Это еще почему? — Дудинскас оскорбленно возвысил голос. Прогуляв большую часть уроков в средней школе, он всегда удивлялся чужим знаниям. Так, его одноклассница Элла Шульга однажды буквально потрясла своего соседа по парте тем, что знала, как правильно пишется слово «брандспойт».

— А что тут понимать? — Хащ с восторгом смотрел на своего соавтора и приятеля. — Представляешь, что ты наворочаешь?! А мы потом об этом сделаем кино...

И они, пожав друг другу руки, расстались. Совсем ненадолго, если учесть, что каждому было тогда не больше сорока пяти...

 

свободный полет

 

Хаща он и вспомнил, когда спустя пять лет, в день открытия первой очереди Дубинок, забравшись на каменный жернов возле ветряка, заявил:

— Все, что вы сейчас увидели и услышали, все наши издательские успехи, все наши книги, станки в типографии и грузовики нашего автохозяйства, весь этот музей, наш коровник и колбасный завод, все наши замыслы и начинания, все это — фикция, дым. Всего этого на самом деле нет. И если вам кажется, что это есть, потому что вы это как бы сами видите, невольно умиляясь, не надо расслабляться, испытывая розовый оптимизм и представляя, как замечательно мы бы жили, будь везде так. Не будет. Так не бывает. Все, представленное вашему вниманию, это всего лишь оторванный от реальности эксперимент. Артефакт. Попытка показать, что могла бы сделать небольшая команда в двести человек, как много можно бы сделать — и здесь, и в иных местах или даже повсюду, если бы... Если бы не мешали.

Гостями его речь была воспринята как очередное проявление экстравагантности, забавная выходка, пижонство. Но по сути все было правдой.

Ветряк крутился, хотя ветер и не дул, так не бывает, но так было...

Дудинскасу действительно никто не мешал. И целых четыре года, пока Капуста был премьер-министром, фирма под названием «Артефакт» находилась как бы в свободном полете.

 

фальстарт?

 

Собрав из друзей небольшую команду, Дудинскас начал с того, что принялся выпускать полулегальный журнал независимых мнений «Референдум», основанный его давним приятелем Левой Тимошиным.

В Республике частные издательства еще не были разрешены, и журнал выпускали, получив литовскую лицензию. Набранный на компьютере макет привозили из Москвы, здесь закупали бумагу, тираж печатали в районной типографии.

Директор типографии, однажды заглянув в оглавление, ужаснулся: «КПСС — враг народа», «Съезд побежденных», «Почему провалилась блокада Литвы?», «Диссидент в политбюро?», «Тайные богатства Кремля». Тут же бросился звонить начальству. Там паника, прикатил генерал КГБ — прямо в типографию, полистал гранки, пожал плечами:

— Обыкновенная антисоветчина. Нас это не касается. Гэбисты «перестроились» первыми, поняв, что нужно защищать не партийную власть, а партийную кассу.

Но секретарь ЦК Печенник все же позвонил. Прямо домой. И сразу набросился, даже не поздоровавшись:

— Что вы там печатаете? Или тебе на свободе скучно? С Печенником они учились в институте и даже состояли в одном комитете комсомола. Печенник был секретарем, Дудинскас «возглавлял» культсектор. Так дальше и «росли»: один по партийной, другой по художественной части.

— Знаешь, Валера, не лезь ты в эту историю, — сказал ему Дудинскас, по старой дружбе обратившись на «ты».

— Что значит «не лезь»? — опешил тот.

— То и значит. Мы ведь только и ждем, чтобы вы нас попытались прихлопнуть.

— Это еще почему?

— Никто не покупает. Для рекламы нам нужен скандал. Скандала Печеннику не хотелось. Другие времена. Партийному всемогуществу оставалось жить недолго, он это чувствовал лучше других, хотя и питал надежду, что как-то все еще повернется. До августовского путча в девяносто первом оставался почти год.

— Ладно, Витя, мы тебя трогать пока не будем. Но и ты при случае не забудь.

Денег от продажи одного номера журнала с трудом хватало на выпуск следующего. Если говорить о бизнесе, это был конечно же фальстарт, в чем Виктор Евгеньевич окончательно убедился, приехав однажды в Москву и увидев обескураженного Леву Тимошина в каком-то подвале, заваленном сразу несколькими тиражами нераспроданного журнала...

Друзей в беде не бросают, Дудинскас взялся помочь Тимошину и в этом, предложив продать журнал «в нагрузку» к хорошему товару.

Придумал такое, правда, не Виктор Евгеньевич, а его коммерческий директор Владимир Алексеевич Лопухов, племянник жены Дудинскаса, Вовуля.

 

нельзя без «смазки»

 

Вовуля заявился к Дудинскасу, едва прослышав про «Артефакт».

Он был в плаще до земли, в шляпе и с цветами. В правой руке держал букет гладиолусов, левой прижимал к животу арбуз.

— Вот вам и цветочки, и ягодки, — пошутил, вручая подарки жене Дудинскаса.

Перед ними был вполне бизнесмен, завоевавший себе полное право. А что? Институт Вовуля закончил, с физикой «завязал», по экономике даже диссертацию писал. Кроме того, он создал кооператив, и теперь у него было свое дело — какими-то «Сникерсами» он торговал или даже чем-то компьютерным, а может быть, и тем и другим. «Но хочется заниматься более солидным».

Тут же он и был принят в «Артефакт» коммерческим директором.

— Понял, — кивнул Вовуля, когда, вернувшись из Москвы, Дудинскас рассказал ему о трудностях Тимошина. — Это мы решим. Вдуем ваш «Референдум». Дело нужное.

Такой гражданской сознательности Виктор Евгеньевич от Вовули не ожидал. Но тот другое имел в виду:

— Пока вы с журналом нарываетесь на скандал, на нас точно никто не покатит.

Лопухов по образованию был физик, но «на волне перестройки» он «переучился» в экономисты. В издательском деле он, как сам признался, «откровенно не волок», но в деньгах нуждался, и поэтому «хитрость» Виктора Евгеньевича с политической защищенностью ему сразу пришлась по душе.

Первым делом Вовуля предложил закупить на заводе «Восход» тридцать комплектов деталей для телевизоров.

— Вы не волнуйтесь, деньги у меня есть. Тем более что детали возьмем как некондицию.

В стране экономический обвал, рушатся хозяйственные связи, заводы без работы, цехи стоят. Вовуля проплатил бригаде сборщиков какие-то копейки, но налом, то есть наличными, мимо кассы, и те с радостью собрали левые телевизоры. В итоге получилось тридцать даровых «Восходов», да еще с японскими кинескопами.

Виктор Евгеньевич думал, что Вовуля хочет их выгодно сбыть, но тот смотрел дальше. Телевизоры он собирался запустить в новые дела, продавая полезным людям — «для смазки». Нет, не даря, а именно продавая, но по себестоимости, то есть почти даром и со всеми документами: «Распишитесь, получите».

Взяток Дудинскас отродясь не давал. Как-то обходилось. Напирал обычно на возвышенное, возбуждая созидательное начало и призывая к сопричастности.

— Виктор Евгеньевич, — сказал Вовуля, — времена меняются. Сегодня без «смазки» совсем нельзя.

Загрузив в свои добитые «Жигули» с выломанными сиденьями три картонные коробки с телевизорами, куда-то укатил.

— Эх, к вашим, блин, связям — да мою бы голову! В итоге у «Артефакта» (до сих пор ютились в подвальчике Вовулиного кооператива) появился первый офис и две легковые машины, взятые на базе объединения «Сельхозтехника» за бесценок, — в те последние месяцы совковой эпохи, когда все — от пыжиковой шапки до подъемных кранов — не покупалось, а доставалось.

Ну, офис — это, может, слишком громко: разместились в одной комнате, правда, просторной, высокой и круглой, как танцзал. Наверху проходил ряд окон, в которые видно было только небо.

— Не то, что в моем подвале, — говорил Вовуля. — И район потрясающий, здесь все начальство живет, отчего улица называется Пулихова — в честь человека, который в самого генерал-губернатора, сволочь, бомбу бросил.

Комнату шкафами разделили на несколько частей. Дудинскасу выгородили кабинет. Внизу гудели насосы — там размещалась станция перекачки городской канализации.

— Пока перебьемся, — говорил Вовуля, — а то, что гудит, так это даже хорошо. Ощущается пульс жизни. И хорошо, что не пахнет... Главное — практически бесплатно.

Виктор Евгеньевич решил пока работать дома, а свой «кабинет» уступить коммерческому директору. Но в тот момент, когда он сидел и думал, как бы о таком решении Вовуле помягче сообщить, услышал, что за шкафом тот пытается объяснить приятелю, как к ним проехать. Потом говорит:

— Слушай, ныряй в унитаз, дергай за ручку, а мы тебя здесь выловим.

Тут Дудинскас понял, что Вовуля, кроме предприимчивости, обладает еще и чувством юмора. Такое он в людях ценил. И с неудобствами смирился, тем более Леонид Иванович Петкевич, сменивший партийное кресло на должность председателя райисполкома, пообещал подыскать для «Артефакта» помещение поприличней.

Но нужно было отдавать долги: сто тысяч, взятые Дудинскасом на так и не запущенный фильм, уже иссякли. И тогда Виктор Евгеньевич, подогреваемый Вовулей, решился.

Два «Восхода» он отвез в Москву и взамен получил готовые пленки забойной книжки «Тайна Распутина». Еще за два телевизора его старые друзья в Доме печати открутили ее стотысячным тиражом, причем по госрасценкам, то есть почти даром. Сработала «телесмазка» и в государственной книжной торговле — весь тираж был закуплен в один день, причем с предоплатой. В итоге за восемь человекодней (потрясенный Вовуля подсчитал) Дудинскас заработал... сто пятьдесят тысяч рублей чистой прибыли. Этого с лихвой хватало, чтобы рассчитаться по всем долгам.

И еще двадцать тысяч «Артефакт» получил за проданный в нагрузку к «Тайне Распутина» тираж «Референдума».

Вот здесь бы Виктору Евгеньевичу и остановиться...

 

ехать так ехать

 

Полгода спустя Дудинскас уже сидел в кабинете Владимира Михайловича Месникова, первого заместителя и правой руки премьер-министра Капусты, активно возбуждая соучастника в этом крупном и решительно-мрачноватом мужчине с темным лицом паровозного машиниста.

Из огромного портфеля он выкладывал на стол образцы книжной продукции своего «Артефакта», показывал фотографии только что открытого колбасного цеха («Прилавки пустуют, цены безумные, а у нас деликатесы — по себестоимости») и новостройки в деревне, обратив внимание вице-премьера на коров с телятами, зимующих прямо в снегу:

«Шерстью обросли, как зубры, но даже не кашляют»...

Вопреки правилу «ни в какие советские учреждения без предварительного звонка не ходить», Виктор Евгеньевич заявился сюда без всякой договоренности. Он уже ощущал свою значительность. Да и просить пришел не что-нибудь, а суперМАЗы, причем сразу три и обязательно с люксовскими кабинами и МАНовскими (немецкими) двигателями. Каждый стоил двадцать тысяч, и деньги у него были.

Закончив описание собственных подвигов приглашением вице-премьера на презентацию шеститомника «Технология бизнеса» (сразу и охотно принятым), Дудинскас спросил:

— Помогать будете? Есть одна «шкурная» просьба...

И выложил на стол заявку.

— Зачем вам суперМАЗы? — спросил Месников, пробежав письмо. — И сразу три?

— Надоело побираться. Очень много теряем из-за перебоев с транспортом. Вот и решили доставлять бумагу своими силами. Да и книги будем развозить. — Почувствовав недостаточную убедительность такого объяснения, Дудинскас добавил: — Структура многопрофильной фирмы должна быть экономически неуязвимой. — Владимир Михайлович посмотрел с любопытством. — Надо развивать автоперевозки. Пролетим с книгами — на худой конец, грузовики нас прокормят.

Месников согласно кивнул. Всех новоиспеченных бизнесменов, обивающих пороги, он делил на две категории: на тех, у кого получается, и тех, у кого ничего не выходит. У этого, похоже, получится.

— Вопрос вы мне задали непростой... — Месников почесал паркеровской ручкой за ухом. — Но будем что-нибудь делать. Помогать частному сектору мы вообще-то обязаны...

Ничего писать на бумаге Дудинскаса вице-премьер не стал.

Набрав номер министра и никак не представившись, никак не обратившись, Месников в трех словах изложил суть просьбы.

— Что мне тут такое тебе написать, что бы ты это выполнил?.. Да, сидит у меня... Спасибо. Через четверть часа прибудет.

Через сорок минут дело сделалось без всяких резолюций.

 

деньги — к деньгам

 

Поднявшись прощаться, Виктор Евгеньевич, чувствующий, что пошла масть, закинул еще одну удочку:

— Хотим открывать свою типографию... Уже присмотрели на выставке импортное оборудование. Придется просить валютный кредит...

Поплавок задрожал и дернулся.

— Тамару позвали? — спросил Месников, показав на стопку «Технологии бизнеса» с пригласительным билетом наверху. В том, что Дудинскас знает, о ком речь, он не сомневался. Все-таки они из одних времен. Все тут все обо всех знают... Не сомневался он ни в том, что Дудинскас знаком с Тамарой Безвинной, главой крупнейшего коммерческого банка Республики, ни в том, что он осведомлен и об их более чем дружеских отношениях. Кроме всего, курируя в правительстве и финансы, Месников опекал ее банк, который за глаза все называли его личным кошельком.

— Красивая баба, — сказал Дудинскас, нисколько не покривив душой, — даром что банкир.

— Надо пригласить, Виктор Евгеньевич, — улыбнулся Месников. И Дудинскас понял, что кредит на покупку оборудования у него в кармане.

И уже совсем на пороге, проводив Виктора Евгеньевича до дверей кабинета, Месников поинтересовался:

— Сколько у вас работает народу?

— Сто десять человек, не считая деревни.

— Ну, ну... А всего сколько?

— Да, пожалуй, сотни полторы. Выбрались бы посмотреть, Владимир Михайлович, по полной программе... А может быть, вместе с шефом?

— Ну да, к тебе приедешь, а назавтра в газетах пропишут «по полной программе». Тут и без того каждый день не знаешь, на каком ты свете. Ладно, бог даст, доживем до лета.

 

пока не началось

 

Долги отдавать отсоветовал Вовуля:

— Успеется. Бабки мы сначала прокрутим. Дурные удачи кружат голову, и Виктор Евгеньевич, воодушевленный первым успехом с «Тайной Распутина», легко согласился.

Вовуля сразу и возник с новой головокружительной идеей. И с Мишей Гляком.

Миша Гляк работал на киностудии, где Дудинскас с ним и познакомился. Потом Миша создал свою фирму и вполне успешно производил какие-то карнизы, «попутно» приторговывая. При этом он патологически не любил налоги, мастерски от них уходил и даже себе официальную зарплату выплачивал в размере нескольких рублей. И знаменит был тем, что, оформляя декларацию на машину, купленную, разумеется, на «одолженные» деньги, на вопрос налогового инспектора, как же он собирается — с такой-то зарплатой (!) — отдавать через год долги, нашелся сразу:

— Продам машину. А что?

Во всем, что не касается денег, Миша Гляк был человеком бесхитростным и простым, а своими придумками охотно делился с друзьями.

— Я тут надыбал, — говорит Вовуля, — полторы тонны спирта.

— Это зачем?

— При сухом законе — валюта. Сухой закон...

— Тем более взять спиртягу можно по перечислению, — вставил Миша Гляк, — то есть практически бесплатно. Вовуля наседал:

— Вместе с бидонами. Одних бидонов двадцать штук. Бидоны Дудинскасу были нужны. Коровы в Дубинках начали телиться, скоро пойдет молоко.

— Так. А дальше что?

— По бухгалтерии спирт как бы поменяем на картофель...

Вовуля в «Артефакте» управлял бухгалтерией. Миша Гляк его консультировал.

— Зачем нам картофель?

— Картошку мы как бы скормим скоту, то есть спишем! Останется полторы тонны неучтенки.

— Пойдет на затраты, — компетентно подтвердил Гляк. — Уменьшит прибыль, сократит налоги.

— Разведем пополам — вторым голосом вел партию Вовуля, — получим три тысячи литров, шесть тысяч бутылок. Да за них всю вашу деревню можно отстроить!

Масштаб их цинизма Дудинскаса потряс. Но с другой стороны... Победителей не судят, а очень хотелось победить.

— Вы, блин, берете на себя верхние этажи, — потирал руки Вовуля. — Я со своими снабженцами подгребаю внизу.

Кроме бухгалтерии, Вовуля руководил отделом снабжения.

Ну и понеслось...

Принцип американского фермера Гарста «на новую технику денег не жалеть» Дудинскасу, журналисту, был известен. Да какие там деньги! Все даром. На сто тысяч, вырученные от продажи одной небольшой книжки, купили два трактора, четыре грузовых автомашины, еще плуги, косилки и два комбайна в придачу (один картофелеуборочный). Тонна цемента стоила двадцать семь рублей, а кирпич «доставали» по восемь копеек за штуку...

Проложили в Дубинки телефонный кабель (бухта кабеля — канистра спирта), подключили телефоны (по бутылке за аппарат). Провели новую электролинию — свет в деревне и раньше был, но в дождь лампочки горели вполнакала, а телевизор и вовсе не работал. Проехать в распутицу сюда можно было только на тракторе, пришлось отсыпать дороги. На субботу-воскресенье нанимали десятки самосвалов. Рассчитывались с водителями все той же «артефактовкой», разумеется, после того, как машины ставились в парк, — Дудинскас строго наказал Вовуле за этим следить. Тем более что сам Вовуля «этого зелья» на дух не выносил. Вовуля, купив новую шляпу, вообще теперь пил только коньяк.

Построили добротный хлев, когда-то Виктор Евгеньевич писал про навозное содержание скота — это если навоз с бетонного пола по рельсам выгребают бульдозером без всяких транспортеров. Просто, надежно и дешево. Бетон — спирт, рельсы — спирт. Хотя крыша под снегом чуть не рухнула, так как строили без проекта.

Азарт неописуемый. Все сами, все свое... Дудинскас дорвался: раньше только писал про передовые хозяйства, теперь сам хозяин. Быстрее, быстрее, пока не началось. Виктор Евгеньевич не знал, что именно, но понимал, что вот-вот начнется...

 

на ошибках учатся

 

У Вовули между тем обнаружилось несколько недостатков.

Во-первых, он никогда вовремя не приходил на работу. На язвительные замечания Дудинскаса с апломбом возражал: «Казарменный режим и живое дело несовместимы».

Сам Виктор Евгеньевич за всю жизнь ни разу на работу не опаздывал. Сейчас он вскакивал по утрам от первой же мысли о Дубинках, как от электрического разряда, и несся на вокзал — проводить планерку и отправлять автобус со строителями, потом ни свет ни заря появлялся в офисе, никогда и не зная толком, во сколько у них начинается рабочий день. Отсутствие на рабочем месте коммерческого директора его удивляло, как если бы мальчик отказался от похода в цирк, и обижало, как если бы девушка не пришла на свидание.

Вторым Вовулиным недостатком была его уверенность, что он разбирается в финансах и (что еще хуже) умеет торговать.

Дудинскас в финансах не разбирался, отчего вынужден был Вовуле верить. Наивно полагая, что в бухгалтерии всегда и все должно сходиться, он искренне огорчался, что у Вовули чаще всего ничего не сходилось... А что касается торговли, так за всю жизнь Виктор Евгеньевич ни разу ничего не продал, кроме «Тайны Распутина». Поэтому здесь приходилось целиком полагаться на Вовулю.

В результате уже первые бабки, точнее, половину всех денег, так лихо заработанных Дудинскасом, его коммерческий директор еще более лихо «прокрутил», сразу получив в «Артефакте» прозвище Вова-Лопух.

Сначала Владимир Алексеевич конвертировал рубли, перечислив их в солидную московскую фирму, чтобы за полученную валюту купить в Польше партию кофе, а потом ее перепродать, разумеется с наваром. В итоге — ни навара, ни кофе, ни денег, ни «солидной» фирмы. Приехал Вовуля из Москвы расстроенный:

— Там, блин, даже мебели нет. Вахтер говорит, что все съехали. Похоже, что нас кинули.

Словечко новое, московское, Дудинскас его уже слышал от Стрелякова. Это когда что-то обещают, потом водят за нос, а потом исчезают, обычно взяв аванс. Кидал всех видов через его кабинет прошло к тому времени десятка два.

 

кидалы

 

...Приходит солидный человек с переносным радиотелефоном размером с небольшой телевизор, ставит его в угол, извиняется, что ему будут звонить. Ему и звонят. Раза три. Просит прощения, что он ненадолго, потому что ему на совещание в Совмин, просит быть конкретным, сообщает, что у него двести «штыков» строителей, что он готов строить Дубинки по госрасценкам, что прибыль ему не нужна, а за счет прибыли он намерен создать общую с Виктором Евгеньевичем строительную базу, на которую он тоже не претендует, потому что он человек дела. И ничего, кроме успеха их общего дела, ему не нужно...

Уяснив до конца, что он теперь человек общего дела, Дудинскас прерывает беседу:

— Значит, так. Сколько, говорите, у нас «штыков»?

— Двести, — отвечает тот из угла, прикрывая ладонью трубку, потому что ему снова звонят, — двести двадцать, если быть точным.

— Так вот, — продолжает Виктор Евгеньевич, терпеливо дождавшись, когда гость переговорит по своему «портативному» радиотелефону, — в понедельник утром два ваших каменщика начинают выводить у нас угол свинарника. Фундамент уже готов. В понедельник в полдень мы встречаемся на объекте, смотрим их работу и заканчиваем наш разговор. Заранее предупреждаю, если угол получится, я на все согласен.

Обиженно надув губы, посетитель уходит.

И больше они не видятся никогда. Причем это лучший вариант, так как в худшем Дудинскас берет его на работу и гробит на него два-три месяца жизни, чтобы потом с облегчением расстаться.

Довольно долго его занимал вопрос: зачем им все это надо?

Ответ подсказал Миша Гляк.

— А пообщаться?

Дудинскас ему поверил сразу, потому что за консультации денег Мишка не брал — консультировал, видимо, тоже из желания пообщаться.

Надежда Петровна, секретарша Виктора Евгеньевича, вскоре научилась кидал безошибочно различать. В кабинет она их не пускала и даже по телефону с шефом не соединяла.

Просидев за полковником в домохозяйках и до последнего времени не зная нужды, Надежда Петровна к своим сорока годам не умела ничего. Когда, напечатав одним пальцем какое-то письмо, она положила его Виктору Евгеньевичу на стол, он содрогнулся. Такого количества ошибок, помарок, поправок он еще не видел. Высказал ей все, что об этом думает. Она заплакала и вышла, как с облегчением решил Дудинскас, навсегда.

Но назавтра на столе у него лежало новое письмо — идеальный, исполненный по всем стандартам образец машинописного творчества.

— Вы это сами напечатали?

От удовольствия Надежда Петровна зарделась, как молочница.

Через несколько месяцев она уже уверенно и легко заправляла всеми и вся, став незаменимым человеком в «Артефакте», вторым после водителя Димы Небалуя, но зато первым по беззаветной преданности шефу.

 

ошибки свои и чужие

 

— Тебя на эту «солидную» фирму кто вывел?

— Косыгин.

Правая рука Вовули директор по финансам Петя Косыгин, молодой, но очень талантливый экономист. Они с Лопуховым вместе играли в волейбол, там и познакомились.

— Так вот, отправляй своего Косыгина в Москву и объясни ему, чтобы без денег он не возвращался.

— Понял.

— Нет, зови его сюда, этого волейболиста, я ему сам объясню, что почем. И разъясню, чем такие истории заканчиваются.

— Не понимаю только, при чем тут волейбол?

Через месяц Вовуля заходит к шефу уже совсем расстроенный. В руках держит какой-то листок.

— Вот, — говорит, — разбирал в столе бумаги. Нашел. Третьим недостатком Вовули было упрямое нежелание хотя бы финансовые документы содержать в порядке. На любую просьбу найти какую-нибудь платежку Вовуля тут же принимался рыскать в бумагах, потом обескуражено поднимал голову:

— Вот, блин, куда-то задевалась.

Вовуля работал творчески и был свято убежден, что скрупулезность для его бухгалтерии убийственна. «Зачем здесь порядок, когда вокруг бардак?» К слову, он совсем не заблуждался, правда, чтобы это понять, Дудинскасу понадобилось почти пять лет.

— Косыгин вернулся?

Нет, Косыгин не вернулся, но в ящике их общего стола Вовуля обнаружил этот листок, оставленный им перед отъездом: «Прошу освободить меня от занимаемой должности по собственному желанию».

Выслушав все, что в таких случаях положено, Вовуля за Косыгина вступился:

— Нельзя с ним было так. Человек хотел, как лучше, он же не виноват, что его кинули.

— Или он — нас. И удрал, как последний подонок. Говорил Дудинскас о Косыгине, но смотрел в упор на Вовулю.

— Ни один творческий человек с вами не сработается, — сказал Вовуля, обидевшись. Еще не зная, как он сам Дудинскаса кинул.

Сразу после презентации «Технологии бизнеса» кредит, как Виктор Евгеньевич и полагал, был «Артефакту» предоставлен без проволочек и на самых льготных условиях.

Печатную машину тут же купили, но с финансами Вовуля пролетел. Брали-то кредит в долларах. А тут обвал денежного курса. Когда опомнились, оказалось, что отдавать (в пересчете на рубли) надо в шесть раз больше, чем получили.

— Вот, блин, взяли бы рублями, вообще вышло бы почти бесплатно. Тут я, похоже, и впрямь лопухнулся.

На самом деле, как пояснил Миша Гляк, взяв кредит рублями (что сделать, к слову, гораздо проще, чем валютой), можно было никакого оборудования и не закупать. Достаточно бы приобрести доллары, через полгода их продать — вшестеро дороже (из-за инфляции), спокойненько погасить кредит, выплатить проценты, а разницу положить в карман. И жить безбедно, причем на вполне законных основаниях. Как все умные вокруг и делали.

— На ошибках учатся, — сказал Вовуля. Дудинскас молчал.

— Только вы на меня не кричите, — попросил Вовуля.

 

чувство хозяина

 

В таких случаях Виктор Евгеньевич не кричал. Он никогда не кричал, если пролетали по-крупному. Тогда он надолго замолкал, насупившись. А уж поводов хватало. Ведь директоров на его «Ноевом ковчеге», как называли «Артефакт» в газетах, трудился уже добрый десяток: директор автохозяйства, директор колбасного завода, полиграфический директор, технический директор, управляющий подсобным хозяйством... И все как один обладали исключительной способностью слинять в самый неподходящий момент.

Боря Пушкин, приятель Дудинскаса еще по работе в газете, а теперь издательский директор и один из учредителей фирмы, выпускал трехтомник сказок. Выпустил первый том, приходит и говорит:

— Все в порядке, книги готовы. Я пошел в отпуск. Сто тысяч книг, весь тираж, месяц пролежали на складе. Это притом, что деньги на их производство с трудом одолжили под десять процентов в месяц. Десять тысяч книг, считай, выкинули в Черное море. Но Пушкина это как бы не касается. Уехал в Гурзуф, на Южный берег Крыма.

Вообще-то кричал он лишь в двух случаях: досадуя, что его не понимают, и когда перед ним оправдывались.

— Безумцы! — орал он. — Что вы оправдываетесь? Вы не оправдываться должны, а со-жа-леть! Это же не мне, а вам нужно! Я и до «Артефакта» уже кое-кем был. Вы же загнетесь, вы же всю жизнь прозябать будете — с вашими совковыми привычками никогда ни за что не отвечать.

— Или загнемся, — отмечали нелогичность, — или будем прозябать.

Те, кто догадывался, что орет Виктор Евгеньевич не на них, а от обиды за них, не очень-то и обижались.

— На Западе вы и решетку канализационную не найдете, чтобы в тепле переночевать...

В прошлой, совковой жизни Дудинскасу так долго внушали «главную задачу» — воспитать в каждом чувство хозяина, что разницы между правом собственности и «чувством» хозяина он не ощущал. Упорно не понимая, что хозяин, то есть собственник, здесь все же он, поэтому ему за все и отвечать. И никто ему каштаны из огня таскать не будет.

 

старый дурак

 

Но сейчас Вовуля не оправдывался, а только сопел от досады. И повышать на него голос Виктор Евгеньевич не стал. А дождавшись, когда тот выйдет из кабинета, громко и отчетливо произнес:

Старый дурак.

К Вовуле-то это замечание никак не могло относиться, так как он был почти на двадцать лет моложе.

Надежда Петровна, только что вошедшая, недоуменно оглянулась. Потом посмотрела на Виктора Евгеньевича. Дудинскас сидел в кресле, вжав голову в высоко поднятые плечи, и был похож на попугая, который разговаривает сам с собой. Она засмеялась. Впервые за все время их совместной работы. Это было так неожиданно, что засмеялся и Дудинскас.

— Корову не продуем, — почему-то сказал он, продолжая смеяться. — Когда начинали, у нас ведь вообще ничего не было. Кроме долгов.

 

классификация

 

Выражение «новый русский» сразу устоялось и всем понятно хотя бы из-за множества анекдотов. Но здесь-то не Россия. Однажды Дудинскас и придумал для удобства общения: новые дурни. Затем появились «новые умные» и «старые умные». Новые дурни и новые умные от прежних отличались только тем, что они уже разбогатели: дураки не поумнели, умные тоже не заметно чтобы поглупели. Как оказалось, ум и богатство никак не связаны.

Такой «классификацией» Виктор Евгеньевич обычно и пользовался, не очень беспокоясь, что может кого-то этим обидеть, — начал-то он с себя: старый дурак.

Много позже Дудинскас признался, что весь его бизнес, вся судьба «Артефакта» — это история того, как они были разной категории дураками.

 

что же дальше?

 

Из всех издательских затей Виктор Евгеньевич больше всего дорожил придуманной им серией «Встречная мысль». В ней они выпускали книги известных московских «публицистов от экономики» и его давних друзей, которых он считал своими учителями.

Василий Селюнин, Николай Шмель, Анатолий Стреляков — они, как тогда казалось, точно знали и что происходит, и куда надо бы идти.

Главным редактором серии Дудинскас сумел заполучить самого Геннадия Степановича Ягодкина, профессора и народного депутата СССР, что сразу вывело его издательство из разряда провинциальных.

Это произошло вскоре после того, как с перестройкой для них все уже окончательно определилось и от Горбачева ушел его помощник и друг Ягодкина — академик Николай Петрушин.

...В Вильне танки месили толпу у телевидения, коммунисты пытались вернуть литовский народ в совковое стойло, а Михаил Сергеевич мялся и публично оправдывался, недоумевая, как такое случилось.

— Вы не подлец, Михаил Сергеевич, — сказал ему Петрушин, — но своим поведением вы потакаете подлецам и развязываете им руки.

Для Геннадия Степановича Ягодкина и его друга Николая Шмеля, тоже профессора и народного депутата, уход Петрушина стал крушением последних надежд. Они ведь еще мечтали с помощью Петрушина как-то воздействовать на «запутавшегося» генсека, предающего интеллигенцию, которая с первых шагов его так поддерживала.

Дудинскас поздно вечером позвонил, супруга Ягодкина шепотом рассказала ему о случившемся и сообщила, что приятели, втроем, с горя где-то набравшись, только что завалились, пьяные, как водопроводчики, грязные, как из канавы, без шляп, а Геннадий Степанович и без пальто, правда, при кашне, обмотанном вокруг шеи на хулиганский манер, кроме того, у него разбиты очки...

Назавтра, когда Виктор Евгеньевич до него все же дозвонился, Геннадий Степанович на вопрос: «Что же теперь будет?» — строго, хотя и не без печали в голосе, ответил:

— То и будет, Витя, что мы с тобой сами сумеем... Больше ничего.

И тут же не раздумывая принял приглашение редактировать «Встречную мысль». Под его началом и выпустили в общей сложности около миллиона томов.

К полному восторгу Вовули Лопухова, который Геннадия Степановича боготворил.

 

люди хорошие...

 

И вот Вовуля приходит и говорит:

— Кто этот мусор будет покупать? Кроме, конечно, Пиявкиной, которую сразу размели эти дуры...

Сборник статей известного экономиста-рыночника Ларисы Пиявкиной у них действительно размели. Но, увы, не из-за содержания. Расхватали книжку девицы. Из-за обложки с портретом красивой грустной женщины и интригующим названием «Можно ли быть немножко беременной?».

Обидевшись за авторов, дружбой с которыми он всегда дорожил, Дудинскас рассвирепел.

— Это кто, по-твоему, мусор?! Не на этом ли «мусоре» ты вырос?

— Люди хорошие. Но кто их теперь будет читать?

 

где выход?

 

Нет, Вовуля не разочаровался в своих кумирах. Просто он теперь жил, как они учили. Применив теорию к практике. И книги для него теперь были товар, поэтому он считал их на тонны, прикидывая, сколько с каждой тонны можно снять выручки. Его в литературе теперь занимали только два вопроса: «Сколько весит?» и «Сколько стоит?»

Иногда, правда, восхитившись очередной издательской выдумкой, он говорил, потирая ладони:

— С руками, блин, оторвут.

Но с руками не отрывали.

Рублевый курс стремительно падал. Взлетели цены на бумагу, на типографские услуги, на бензин. Производство дорожало, но поднимать цену на книги не имело смысла: еще стремительнее дорожала колбаса, а когда каждый день растут цены на продукты, людям уже не до книг. Государственная книжная торговля рухнула сразу, а прилавки частников были завалены дешевыми детективами и порнухой. И с множеством своих замечательных книг они едва вскочили в последний вагон, с грехом пополам успев их как-то спихнуть. Да и то: отправили контейнеры с книгами в Свердловск — не вернулись ни книги, ни деньги, ни контейнеры, отгрузили два вагона в Польшу, связавшись с еще одной «солидной» фирмой, — тоже пропал след...

— Ну хорошо, а что же дальше? — обескураженно спрашивал Вовуля.

Нужно было где-то брать деньги — на возврат долгов, а теперь еще и на погашение этого дурацкого кредита, катастрофически растущего из-за инфляции.

Боря Пушкин, главный издатель, в ответ только пожимал плечами, что из-за природной сутулости получалось у него хорошо.

А вот Миша Гляк ответ знал:

— Учитесь торговать.

 

не те дрожжи

 

Дудинскасу это совсем не подходило. И Боре Пушкину тоже, как и всей их издательской команде. Всю жизнь они учились делать хорошие книги и неплохо научились, и сейчас никто не халтурил, отчего их книги всем нравились. Во всяком случае, всем, кто в этом понимал. И у кого, к сожалению, на книги уже не было денег.

Никогда раньше Дудинскасу, да и всем им не приходилось задумываться над тем, что и хорошо сделанное нужно уметь хорошо продать. И теперь они оказались беспомощными, как котята. Продавать — другая работа. В другое время и в другом месте нужно было родиться и как-то иначе жить, чтобы научиться считать книги на килограммы и тонны.

Даже на Вовулю здесь рассчитывать не приходится. Он хоть и позже вырос, но все на тех же дрожжах.

 

своя ниша

 

Оставалось или бросить все к чертям собачьим... Или придумать способ спокойно зарабатывать деньги, при этом вообще не торгуя.

Такой способ даже Вовуля помнил, застав самый краешек совковой поры, когда все и работали себе спокойно, выполняя плановый госзаказ и нимало не заботясь, куда потом заказчик девает все заказанное. Откуда такие заказы берутся, хорошо помнил Виктор Евгеньевич Дудинскас, журналист: дорогу в начальственные кабинеты он всегда знал.

А тут, как нарочно, о нем наверху и вспомнили.

 

спасательная команда

 

Неожиданно позвонил Месников. Точнее, позвонила Надежда Петровна, разыскав Виктора Евгеньевича в ялтинском Доме творчества и всполошив своими звонками мирный уклад писательской богадельни.

— Виктор Евгеньевич, с вами хотят говорить Владимир Михайлович, — сообщила она звонким от волнения голосом. И добавила, перейдя на возвышенный шепот, что хотят они — по поручению самого председателя Совета министров Михаила Францевича Капусты. — Просят позвонить в любое время суток, даже домой.

В солнечной Ялте под водительством профессора Геннадия Степановича Ягодкина проходил прощальный выездной редакционный совет «Артефакта». Красиво жить не запретишь, и Виктор Евгеньевич собрал своих именитых друзей-публицистов, а теперь еще и авторов его издательства не где-нибудь, а в Доме творчества Литфонда Союза писателей СССР. Благо не сезон, и льготные путевки удалось закупить совсем дешево. Для членов Литфонда они вообще ничего не стоили. Хорошее питание, комфортное жилье обошлись в итоге даже дешевле, чем если бы собраться в «Артефакте». Это были последние литфондовские льготы, последняя «писательская халява» накануне предстоящего развала — и Союза писателей, и СССР.

Весна, но было грустно. Все понимали, что со своими «умными» статьями и очерками никому они больше не нужны. В «серьезной» публицистике отпала потребность, теперь нужна клюква, делать ее они не умели и не хотели. Спасибо Дудинскасу, собрались в последний раз, попрощаться.

— Виктор Евгеньевич, как в Ялте погода? — спросил Владимир Михайлович, когда Дудинскас до него дозвонился.

Погода в Ялте была замечательная. Уже все цвело. И так трогательно, что это интересует правительство Республики...

— Ладно вам, — тяжело вздохнул Месников. — У нас тоже погода хорошая, правда, митингуем.

В теплые апрельские деньки рабочие крупнейших заводов побросали работу и вышли в спецовках на улицу с требованиями остановить рост цен или увеличить зарплату. Это было совсем не похоже на шумные митинги неформалов, потому что никто не кричал, не нес плакатов и флагов. Но за спокойствием вышагивающих по проспекту пролетариев угадывалась мрачная решимость.

Начальники испугались. На правительство наседали с двух сторон. Даже с трех. ЦК партии требовал от Капусты решительных мер по наведению порядка. Горлопаны в Верховном Совете настаивали на немедленном проведении рыночных реформ. Рабочих реформы не занимали: они хотели нормально жить на свою зарплату и требовали прекратить бардак, отправив Горбачева в отставку и разогнав на заводах парткомы... Но при чем здесь Дудинскас?

— Вы там очень заняты? — Месников откашлялся.

— Владимир Михайлович, давайте прямо.

— Ладно. Как думаете, не могли бы вы пригласить к нам в гости всех ваших друзей?.. — Ну, Ягодкина, Селюнина, Стрелякова, Шмеля. Хорошо бы эту... Ларису Пиявкину...

На презентации «Технологии бизнеса» он с ними познакомился. И вот, оказывается, всех запомнил, поименно...

— Может быть, академика Петрушина? — подсказал Дудинскас, еще не вполне понимая, о чем идет речь. — Он тоже здесь, залечивает раны в кругу друзей.

— Это было бы потрясающе, — голос Месникова оживился. — Мы подослали бы за вами самолет.

— Владимир Михайлович, не терзайте! Можете вы объяснить, наконец, в чем дело?

Дело, оказалось, в том, что правительством Республики был подготовлен проект антикризисной программы. И премьер-министр Капуста возжелал ее показать московским «рыночникам» — перед тем как обнародовать.

— Хотелось бы посоветоваться с умными людьми. По мере возможности, чтобы неформально...

— Самолет, я думаю, это слишком... — Дудинскас уже прикидывал, как бы это дело обставить. От возможности оказать услугу «родному» правительству не отказываются. — Если лететь, так можно и рейсовым... Через двадцать минут я вам перезвоню.

— Спасибо. Как вы понимаете, все расходы, включая гонорар, берет на себя приглашающая сторона.

В том, что друзья-публицисты его поддержат, Виктор Евгеньевич не сомневался.

Приятно уже то, что они оказались хоть кому-то нужны. А может быть, будут и полезны.

 

консилиум

 

Проект программы выхода из кризиса, подготовленный группой местных разработчиков по заказу правительства Республики, москвичи уселись читать сразу по прибытии. Благо разместили их в двухэтажных особняках правительственной резиденции в центре города, и у каждого, кроме гостиной, просторной спальни и санузла с ванной, был еще прекрасно обставленный кабинет. Работа для всех тоже привычная — за годы перестройки чего только не читали, не правили, не писали.

К ужину вышли растерянные.

Программа, написанная в духе партийных докладов недавнего прошлого, никуда не годилась.

Но стол был роскошный. Особенно впечатляло аппетитное жаркое в пыхтящих паром чугунках. Поэтому говорить о прочитанном старались мягко. Как если бы пришлось осматривать больного, у которого рак, последняя стадия, и уже разрослись метастазы, но при живом еще пациенте прямо не скажешь.

Хозяин стола Михаил Францевич Капуста, коренастый, широкий и большеголовый крепыш, понял все сразу.

Начал он, как и полагается, с тоста за гостей, держался по-свойски, много шутил и о деле тактично не заговаривал. Уже после третьей, умело перескочив содержательную и как бы ненужную часть разговора, успокоил гостей, снимая неловкость:

— Ну что-то, я думаю, пригодится? Какие-то отдельные положения, может быть, наработки... Нам ведь и надо-то только наметить выход...

— Выхода нет, — шепнул Ягодкин, — есть тупик.

— Если честно... — начал было Василий Селюнин. Но его перебил Николай Шмель, профессор и депутат:

— Михаил Францевич, а почему вы позвали именно нас? — спросил он, мягко обратившись к Капусте, который, привстал и, прижав одной рукой пиджак к заметно выпуклому животу, другой раскладывал по тарелкам картофельные драники и обильно поливал их густой сметаной.

— И зачем? — все-таки влез Селюнин.

Михаил Францевич, смутившись, что-то промямлил в ответ. О цвете экономической мысли и о таланте излагать все, чтобы понятно.

— Хотите ли вы, действительно ли хотите услышать наши суждения? — спросил Шмель, мягко, как больному, улыбнувшись.

Михаил Францевич именно хотел. Иначе зачем бы их приглашали?

На него было жалко смотреть. Премьер-министр от неловкости вспотел, отчего снял просторный пиджак и пристроил его на спинку стула. Салфеткой он промакивал широкий лысый лоб, переходящий в затылок.

— Программы нет, — как скальпелем, приговорил доктор Шмель. — И «материал» нельзя использовать. Было бы политической ошибкой.

— Ни одного абзаца, — дорезал пациента Селюнин.

 

спаситель

 

— Вы не обращайте на них внимания, — попробовал как-то смягчить ситуацию профессор Ягодкин, по образованию дипломат. — Я думаю, с утра, на свежую голову, о чем вы, извините, — показывая на стол, — так неплохо позаботились, они смогут изложить на бумаге свои соображения. Разговаривать культурно они не умеют — только писать и соображать. Особенно «на троих».

Капуста обрадовано согласился. Чувствовалось, что ему очень не хотелось продолжать за столом этот неприятный разговор.

— Я тут вообще подумал... Вот так вот всем вместе засесть на денек-другой... И что-то удобоваримое сварганить. А?.. Фактура под рукой... Время нас, понимаете, поджимает. А деваться некуда. Со всех сторон наседают. — Капуста ребром ладони провел по горлу.

Все замолчали. Упираться с чужим и дохлым текстом никому не хотелось. Тем более что назавтра Дудинскас обещал поездку в свою деревню.

— Профессия у нас как бы не та, — попытался за всех вывернуться Селюнин, — мы ведь больше по литературной части.

— Так нам и нужно-то для газеты! — Михаил Францевич оживился. — Жизнь, она сама откорректирует. Подскажет естественный выход... Тем более что сегодня и представить невозможно, как оно еще повернется.

— Весь вопрос в том, что вы от этой программы хотите, — сказал Шмель. — Успокоить народ?

Нет, этого Капуста не хотел. Он хотел, чтобы от него отцепились. Он хозяйственник, реалист, он и без всякой программы знал, что ему делать в этом «сборочном цехе». Собрать в правительстве свою команду, подтянуть проверенных людей, заставить всех вкалывать, а самому как-то разобраться с этими горлопанами в Верховном Совете, надурить с ценами Москву, работать хорошо...

— Ну да, — огорченно сказал Капуста, окончательно поняв, что попытка на чужом горбу въехать в рай не удалась. — Я так и думал... Но очень уж хотелось с вашей помощью как-то по-новому посмотреть на нашу провинциальную жизнь. В свете новых тенденций...

— Может быть, попробуем иначе? — Виктор Евгеньевич, наконец, отважился.

Все на него посмотрели. Сейчас любое бы подошло, что ни предложи.

— Может быть, я и попробую «сварганить удобоваримое»? А потом бы, уже все вместе, подкорректировали...

— Правильно. Надо выручать, — цинично оживился Селюнин.

Капуста с сомнением посмотрел на Дудинскаса.

— Этот понимает, — авторитетно поддержал приятеля профессор Ягодкин. — Он сделает. А мы потом все вместе посмотрим, поправим, — не моргнув глазом, соврал он.

На том и порешили, к всеобщему облегчению. Завтра к обеду все сдают Виктору Евгеньевичу свои замечания и предложения, люди Капусты подвезут необходимые материалы...

Михаил Францевич под локоток вывел, почти вытолкал Дудинскаса на улицу. Теперь они вдвоем прохаживались по аллее вдоль охраняемого забора. Уже набухали почки, в свете галогенных фонарей кое-где зеленели листики. От тоски и безнадежности предстоящей работы хотелось плакать.

— Значит, так. Творить будешь здесь, тут все условия, мы тебя здесь и поселим. Я пришлю команду специалистов, там их человек двадцать. Институт экономики, Комитет по статистике, юристы, Госэкономплан... В полное твое распоряжение.

— Спасибо, Михаил Францевич. Только мне никто не нужен. Сначала я напишу болванку... Капуста посмотрел недоуменно.

— Это у нас так называется, — пояснил Дудинскас. — Первый, грубый вариант. А ваших уже потом подключим. Цифры вставить, уточнить какие-то детали.

— Ничего, пусть сидят.

— Как хотите. Но мне нужна только машинистка и толковый курьер.

— Ты лучше скажи, сколько тебе нужно времени, — Капуста посмотрел на часы.

Виктор Евгеньевич в уме прикинул. Газетный лист — это двадцать две страницы на машинке. За день у него обычно выходило не больше трех-четырех.

— Минимум неделя.

Теперь Капуста прикинул. «Болванку» придется ведь еще перекраивать...

— Пять дней. Надо уложиться в пять дней.

— Семь, — твердо сказал Дудинскас. — Причем два дня вообще выпадают. Мне ведь надо разобраться с гостями.

Про гостей Михаилу Францевичу было понятно. Это святое, экономика потерпит. Он был все-таки свой мужик, приоритеты понимал правильно.

— Жаль, но у меня с вами в деревню не получится, — сказал он, оправдываясь. — Надо в столицу отскочить. Вы уж там с Владимиром Михайловичем... Они когда уезжают?

— Селюнин сегодня, остальные послезавтра вечером... Вы не беспокойтесь, с Геной Ягодкиным я договорюсь, Геннадий Степанович — человек свой: текст передам ему факсом, они там посмотрят, и в следующий понедельник он будет здесь. Со всеми поправками.

Когда они вернулись в банкетный зал, Месников, весь вечер угрюмо молчавший, а теперь оживший и увлеченно толкующий с москвичами, посмотрел на Дудинскаса с благодарностью и даже заговорщицки подмигнул. Виктор Евгеньевич деланно вздохнул, двумя руками обхватил голову, потом погрозил ему кулаком.

Что будет с антикризисной программой, пока еще не очень ясно, но вот отношения с первым вице-премьером, похоже, по-настоящему сделались.

— А как с гонораром? — поинтересовался Стреляков, когда, отдав честь, милиционер закрыл за машиной хозяев резиденции железные ворота. — Зажмут ведь, как всегда, гады.

В разговоре он не участвовал, так как еще после обеда, не снимая ботинок, прилег отдохнуть и заснул. Вышел к столу уже к шапочному разбору, теперь босиком.

— Презираю я эту нашу холопскую готовность вкалывать за еду...

 

компенсация

 

Приехав в Дубинки к середине дня, друзья Виктора Евгеньевича едва успели размять отекшие в дороге ноги, как подрулил Владимир Михайлович.

Часа два ходили, рассматривали, расспрашивали. Больше всего зацепило Стрелякова. Зависть крестьянская из него так и перла.

— Во раскрутил! Это же интереснее, чем сочинительствовать!

Сюжетов и впрямь хватало. Дудинскас, рассказывая, упивался. Еще и оттого, что Стрелякова в знании жизни он как бы переплюнул:

— В магазинах шаром покати — надо выделять садовые участки работникам издательства и всем, кто в городе. Чтобы как-то могли прокормиться. На правлении принимаем решение: по четыре сотки каждой семье. Сразу скандал, сразу обиды: «Земли вам жалко, что ли?» Ладно, как хотите. Земли не жалко. Запахали поле трактором. Не с лопатами же упираться. Вдоль дороги выставили вешки: каждому желающему отмерили по восемь метров. Это, мол, ширина участка. А в длину — бери сколько хошь... В первый же теплый день понаехали семьями, стали на карачки и вперед. Сколько освоишь, столько твое. Один Дима Небалуй, мой водитель, вы его знаете, отказался: «С ума посходили! А мне, говорит, не надо...» Короче, по четыре сотки освоили только две семьи. Одно дело — на собрании выступать, другое — на земле упираться... Это вам к вопросу, раздавать ли крестьянам землю. Раздавать-то можно, но вот кто возьмет.

— Что значит, кто возьмет? — возмутился Стреляков.

— То и значит. Мы вот построили два дома. Один для управляющего, другой для семьи свиноводов. Свиньи — дело тонкое, им нужен особый уход. Объявили конкурс, опубликовали условия. Во-первых, семья должна быть полная — отец, мать, дети, теща, во-вторых, хозяин чтобы непьющий; в-третьих, они должны хоть что-то в работе понимать... С отделкой дома не спешим — приедут, пусть обустраиваются на свой вкус, а мы пока к ним и присмотримся, а то потом не выселишь... Кроме дома обещаем еще и денежную ссуду. Покупайте поросят, корма, сами хозяйствуйте, а мы будем у вас приобретать свинину, причем по рыночным ценам...

— Ну? — спрашивает Стреляков.

За телефильм про фермера «Вологодский мужик» он только что получил госпремию. Дайте, мол, землю, дайте свободу, мужик мой вас и накормит. Он, мол, истосковался. И сам знает, что делать.

— Недавно пришли два факса... — Дудинскас злорадно помедлил, дразня приятеля. — Из Голландии. На таких условиях не одна, а даже две семьи согласны, если продадим землю.

Стреляков насупился:

— А наши?

— Нашим не подходит, — вставил Ягодкин, при этом подбородок он вскинул, изобразив гордого сокола. — Слишком уж ты, Витя, задираешь планку: так прямо чтобы еще и непьющий.

— Вы только не вздумайте и впрямь голландцев выписывать, — вдруг забеспокоился Месников. — Для отечества будет позор.

— То есть вы утверждаете, — Николай Шмель обратился к Дудинскасу, — что вопреки сложившимся представлениям, — на Стрелякова он посмотрел, как учитель на двоечника, — наши фермеры страну не прокормят?

В Дубинках ему заметно нравилось, хотя повидать в жизни пришлось многое — и за «бугром», и за океаном.

— Глупость это, — отрезал Дудинскас.

— Почему глупость? — вступился за модную идею Месников.

— А вы думаете, прокормят?

— Я так не думаю, — сказал Месников. — Но ответ знаю...

— Накормят, — «успокоил» Дудинскас. — Если на каждые полторы сотни гектаров будет, как у нас, вкалывать по полтораста человек. И чтобы в отделе снабжения было человек двадцать. К каждому фермеру проложим десятикиловольтную электролинию, отсыпем дорогу, выстроим ему ферму, дадим технику, обеспечим горючим. И дело в шляпе.

Стреляков уязвлен, ворчит недовольно:

— Вот и пиши роман. Это же материал!

— Материала у меня на сто романов. Только что с ним делать? Разве что солить?.. Мотаешься с утра до ночи, вздохнуть некогда.

— Бросай все и пиши.

Шмель со Стреляковым не согласен, а Виктора Евгеньевича поддерживает:

— Роман — бумага, а тут сама жизнь... Бесценное богатство, живой капитал. Неважно, что про богатство у нас мало понимают... Пока в сознании не прорастет...

Тут Ягодкин, заметно оживившийся, авторитетно резюмирует:

— Но здесь-то уже не ростки, а поросль, можно сказать, молодой и, как я полагаю, перспективный лес. В том смысле, что наконец-то дожили.

— Геннадий Степанович у нас оптимист, — пояснил Шмель, адресуясь к Месникову. — Он уже тридцать пять лет пишет о хозрасчете, выискивая ростки. Последняя книга так и называется «Тернистый путь».

— Геннадия Степановича мы все читали, — соврал Месников. — Настольная книга.

— А что со вторым домом, для управляющего? — интересуется Стреляков. Ему важно удостовериться. Но нет, Дудинскас его разочаровал.

— За полтора года сменили уже третьего. Так что дом пока не заселили.

— Я бы пошел... управляющим, — мечтательно проговорил Месников. — А что? Живое дело, свежий воздух...

— Милости просим.

— И как это вы ему такое позволяете? — Стреляков как бы подначивает Месникова, имея в виду то ли высказывания Дудинскаса, то ли его хозяйственную распущенность.

— Еще и помогаете, — вторит ему Ягодкин. — Как нам успели доложить.

Владимир Михайлович доволен. Знай, мол, наших. Он и сам сегодня ощутил душевный подъем. Они с Капустой всегда подозревали, что не надо бы всех этих перестроечных шараханий, перемен курса, ломки устоев и преобразований. Работал бы так народ на каждом участке...

Добрались до стола. На столе, разумеется, все только свое — овощи, сало, копчености, свой сыр. «Пруды вот вычистим, зарыбим, будет и форель». Свой и самогон. «Гоним без сахара, только на проросшей ржи».

Владимир Михайлович было отстранился.

— Аппарат узаконенный, — успокоил его Дудинскас. — Недавно получили лицензию на демонстрационное самогоноварение с дегустацией. Так что, если не попробуем, лицензию отберут.

— Под щи даже нищий пьет, — неожиданно поддержал Стреляков, обычно не злоупотреблявший.

Владимир Михайлович оказался мужиком крепким, сидел твердо, спину за столом держал прямо, как на коне, ход мысли не терял и до конца оставался в пиджаке и при галстуке, который даже не шелохнулся.

Подали жаркое. В большом закопченном чугуне.

— Наливай, — уже командовал Месников, — чтобы оно не подумало, что его съели собаки.

Поздно ночью Владимира Михайловича проводили до границы хозяйства, где и остановились попрощаться. По известной традиции принять на прощание «оглоблевую», что было, разложили прямо на капоте. Тут мимо промчался шальной грузовик, поднявший шлейф пыли, заклубившейся в свете фар, после чего Владимир Михайлович, стряхивая пыль с пиджака, неосторожно сказал:

— Места красивые, хозяйство интересное. Но с такой дорогой... Да пропади оно пропадом...

— Надо бы асфальт, — вставил Ягодкин, уставившись на первого вице-премьера нахально, как хулиган, что просит папироску. — Тем более и в плане давно есть.

При всей интеллигентности в Геннадии Степановиче всегда было что-то от совхозного вышибалы. Видимо, с той поры, когда, закончив МГИМО, он уехал не советником посольства в Данию, куда его как отличника распределили, а добровольцем в Казахстан — директором отстающего совхоза.

— Сделаем, — спокойно сказал Месников. — Куда денешься...

Дудинскас, хоть и «хорош» был, нашелся:

— Ничего, в пятьдесят шесть дорога тоже нужна.

— А почему в пятьдесят шесть? — заинтересовался Месников.

— У вашего предшественника Поваленко на первые восемь километров ушло восемь лет, пока его не сняли. Мне сорок восемь. Еще восемь километров, и будет пятьдесят шесть.

Месников обиделся. Выходило, что Дудинскас наших как бы выставляет перед москвичами:

— В плане, Геннадий Степанович, говорите, есть?.. Давно, говорите? — Владимир Михайлович строго распрямился. — К концу недели будет и в натуре.

 

не имей сто рублей...

 

На следующее утро Стреляков, всю ночь проворочавшись и ни на минуту не заснув, за завтраком, поданным во дворе, гнусно поучал.

— Неправильно ты живешь. От этого тебе и писать некогда. И душ на даче некогда построить. Или нужник чтобы не во дворе.

Ягодкин «пояснил»:

— У бывших сельских страсть к теплому нужнику, как жадность к хлебу у переживших блокаду.

Не обращая внимания на подначку, Стреляков продолжал:

— Работать должны деньги. Вот ты у меня учись. Я взял участок, но маяться не буду. Нашел Алика, заплатил ему пятьдесят процентов аванса и уехал. Остальные отдам через месяц, когда дача будет готова, включая забор, деревья и цветники. Бревна уже завезли...

Стреляков говорил важно, соленым огурцом чавкал громче обычного, уставив остекленелый взор куда-то в угол парника. Потом поднялся, подошел к парнику, долго там что-то рассматривал, наконец вздохнул:

— Рассада помидоров у тебя хорошая. Надо позвонить Алику, пусть и парник соорудит...

Чем вконец испортил Дудинскасу настроение. Зато к середине дня оно резко поднялось.

Не без труда очухавшись после вчерашнего, Дудинскас с гостями выбрались из деревни только после обеда. Не выбирались бы, не пообещай профессор Шмель, что они встретятся с партийно-хозяйственным активом, как выразился Месников, передавая просьбу Капусты:

— Надо с людьми пообщаться. Чтобы «лопухи» наши были в курсе новых веяний. И депутатов, которые особенно интересуются, позовем. Вам интересно, а нам — поддержка...

Вырулив на гравийку, Дудинскас буквально остолбенел. Вдоль всей дороги носились, рычали, месили песок самосвалы, бульдозеры, грейдеры...

— А твой Месников, сука, силен, — сказал Стреляков. И повернулся к профессорам, уже закемарившим на заднем сиденье «нивы»: — Может, им здесь и впрямь не нужна никакая программа?

— Офонареть можно, — интеллигентно согласился Ягодкин.

Не к концу недели, но через десять дней дорога была. Немного позднее, чем Дудинскас завершил свою антикризисную деятельность.

 

перспективы

 

В Доме правительства на встрече с активом Стреляков говорил:

— Любой алкаш знает: сколько забуриваешься, столько и надо потом выходить из кризиса. — Помолчал, вздохнул, видимо, вспомнив вчерашнее. — Неделю пьешь, неделю очухиваешься... А мы в экономике занимаемся ерундой, начиная с октября семнадцатого года, уже пошел восьмой десяток. И «завязывать» никто не собирается...

Тут выскочил молодой депутат из провинции — от земли, как он представился:

— Когда же все это кончится? Я не к вам, писакам, — осадил Стрелякова, — я уважаемого Геннадия Степановича как профессора спрашиваю.

Обрисуйте, мол, по-научному перспективы.

— Чтобы России избавиться от татаро-монгольского ига, — Геннадий Степанович с присущим ему профессорским занудством начал издалека, — должно было вырасти поколение русских, которых не били татары...

В том смысле, что нужны были люди, не испытавшие страха и не развращенные подчинением.

— Ну а чтобы от всего этого избавиться, обратите внимание, что как человек воспитанный я не употребил здесь термин «бардак», должно вырасти поколение людей, которые даже не слышали, что такое социализм.

— А если не вырастет? — вызывающе спросил депутат из провинции. — Это я к тому спрашиваю, что в простом народе, как вы, наверное, знаете, вашей революции не больно жаждут. Вы только правильно поймите мой вопрос. Простые люди ведь не хотят, чтобы рушились идеалы. Надо их как-то сохранить...

Ягодкин начал понимать правильно. Но с трудом. На помощь ему пришел профессор Шмель:

— Боюсь, что вам придется как следует потрудиться, чтобы такое поколение не выросло.

— Кто он, этот любознательный мерзавец? — спросил Ягодкин у Месникова, когда они выходили из зала. Месников улыбнулся.

— Шурик Лукашонок... Интересный хлопец. Рвущийся. Реставратор. Он у нас лидером новой парламентской группы «Коммунисты за демократию». В Народном фронте его считают отъявленным коммунистом, а для партийных он предатель и отщепенец.

— Такие обычно далеко идут...

— Да он у вас в Москве с самим Горбачевым встречался. Хотите, познакомлю?

Ягодкин дипломатично отказался:

— С удовольствием, но уже пора на вокзал.

 

кентавр

 

Пока строили дорогу, Дудинскас в правительственной резиденции сочинительствовал, борясь с кризисом.

Метод работы он выбрал простой — настриг. Он ему был хорошо известен еще с тех времен, когда газетчиков вывозили на цековские дачи и заставляли писать доклады для партийного начальства. Инструмент привычный: ножницы и клей. Фразы и абзацы так и кочевали из одного доклада в другой.

Дудинскас вообще любил работать ножницами и клеем. В кино это называется монтаж. Больше всего ему нравилось запираться с режиссером Юрой Хащом в монтажной, составляя отснятые куски фильма, когда от неожиданного соседства вдруг возникает новое содержание. Вот делали фильм о новациях в сельском хозяйстве, о комплексах, а Хащ настоял вставить кадры с Орловским, а потом разгон митинга.

Вставили. Милиция со щитами и дубинками, в касках, потом животноводческий комплекс. И вопль толпы: «Вандея! Вандея!» — на фоне мирно жующих бычков на откорме.

Сейчас даже проще. Нарезал ножницами готовые абзацы и из старого варианта программы, и из того, что Селюнин недавно для Татарии писал; еще из замечаний москвичей пошли целые куски, кое-что пригодилось из их статей... Смонтировал, сложил, вычитал, поправил, кое-что поменял местами, придал видимость остроты. Все в нормальном современном русле. Чтобы в нем удержаться, Дудинскас, сокращая текст, руководствовался простым условием: оставлять только то, что не могло бы навредить «Артефакту». А значит, и остальным...

«...Внести в Гражданский и Уголовный кодексы изменения, устраняющие все препятствия на пути предпринимательства».

Это Миша Гляк, прослышав, до Дудинскаса дозвонился и попросил вставить про Уголовный кодекс.

«...Обеспечить равные условия снабжения, предоставления кредитов, ценообразования, налогообложения для предприятий всех форм собственности».

«Решительно осуществлять приватизацию госпредприятий... Это невероятно сложная задача, причем не только экономическая, а скорее даже психологическая, требующая коренной ломки сознания каждого: и рабочего, и специалиста, и министра. Каждого, кому предстоит стать человеком нового качества: хозяином дела...»

Вот и написалось. Но Виктор Евгеньевич не рассчитал своих сил. Стремясь уложиться в сроки, пыхтел без передыху, выжимал не по три, а по пять-шесть страниц в день. И в конце концов пережал, сломался, зашел в тупик.

Как-то подправил, подсократил, вычистил — получилось восемнадцать страниц. А дальше — хоть застрелись. Ни сил, ни времени на концовку не оставалось.

Тут позвонил Капуста:

«Вези. Будем смотреть, что получается».

«Еще два дня», — взмолился Дудинскас, но нетвердо. Никакой уверенности, что за эти два дня он сможет завершить работу, у него не было. Правда, написанное Надежда Петровна уже перепечатала набело...

Капуста сразу почувствовал слабинку:

«Вези, что есть. Ждем к шестнадцати ноль-ноль».

Виктор Евгеньевич приложил в конец рукописи последние три страницы, взяв их, не глядя, из прежней, забракованной москвичами программы.

Надежда Петровна посмотрела удивленно.

— Ладно, печатайте, потом прочтется, выправится...

Без пяти минут четыре он уже входил в кабинет премьер-министра Михаила Францевича Капусты. Вместе с Месниковым. Больше Капуста никого не позвал.

— Давайте вашу болванку.

Михаил Францевич взял — не взял, а выхватил — листки и, водрузив очки, прочел название:

«Республика может выйти из кризиса».

Довольно крякнув, принялся читать.

«Интересы национального спасения требуют от нас оставить нерешительность и последовать здравому смыслу и экономической логике. Необходимы чрезвычайные шаги, которые позволили бы Республике продержаться на гребне, не оказаться затянутой в общую воронку, не скатиться к полному развалу и нищете...»

Читал премьер-министр громко и с выражением, почти декламировал. Ни разу не сбившись, несмотря на то что читал с листа. После каждого абзаца удивленно поглядывал на Дудинскаса поверх очков, от видимого удовольствия все больше распаляясь.

«...Сегодня вопрос выжить или не выжить — это вопрос веры в избранный путь крынку, без которой невозможна мобилизация сил. Вопрос доверия к власти...»

— Красиво излагает, писака.

Не дочитав страниц четырех, Капуста заглянул на последнюю:

— Двадцать две, как в аптеке.

И тут же потянувшись к селектору, отдал помощнику распоряжение:

— Главных редакторов всех республиканских газет зовите сюда немедленно. Хоть из-под земли... И пусть подзадержат работников своих редакций. — Повернулся к Дудинскасу, не замечая его попыток протестовать: — Будем печатать слово в слово. На завтра.

— Может быть, стоит показать в ЦК? — осторожно спросил Месников.

— Перебьются, — отрубил Капуста, раздраженно скривившись, потом пояснил, как бы себя уговаривая, успокаивая: — Им сейчас не до этого. Они, — передразнил, — «свято следуют принципам». И спасают партийную собственность... Ничего, прочтут в газетах.

— А как же с москвичами? — все-таки вставил слово Дудинскас.

Выйдя из-за стола, Михаил Францевич Капуста подошел к Виктору Евгеньевичу и крепко пожал ему руку:

— Спасибо. Будут вопросы — обращайтесь. Это вам зачтется.

— Будет скандал, — пролепетал Дудинскас уже на пороге.

Но его не слышали. Капуста с Месниковым уже обсуждали другие, не менее насущные дела. С кризисом было «покончено».

 

хрен да копейка

 

Назавтра, купив свежую газету, пробежав глазами текст и добравшись до финала, Виктор Евгеньевич содрогнулся. Это был кентавр, некое чудовище с головой женщины, но хвостом и копытами коня.

Как и было велено, никто не поправил ни слова. Ко всем рыночным призывам Дудинскаса, ко всем щедро розданным им обещаниям немедленной либерализации экономики был подверстан (его собственной рукой!) дубовый текст концовки:

«Предоставить органам управления право регулировать размещение заказов... усилить жесткий контроль за ценообразованием... снимать с работы руководителей за самовольное применение договорных цен... запретить предприятиям расчеты валютой...

Принять меры... пресекать саботаж... смещать руководителей... привлекать к уголовной ответственности...»

Короче, шаг в сторону — расстрел. Дудинскас подумал, что этой концовкой его и расстреляли. Точнее, он сам себя расстрелял.

Но никакого скандала не произошло. Вообще никакой реакции не последовало. Из чего Виктор Евгеньевич понял, что его «шедевр» не дочитал до конца не только Михаил Францевич Капуста, но и вообще никто. Кроме Вовули Лопухова, который прочел все до последней строчки и протянул обескуражено:

Вот те и хрен да копейка...

Имея в виду, что он как бы напрасно вкалывал две недели без шефа, понадеявшись на реформы, которые тот протолкнет.

Потом, немного подумав, Вовуля рассудил вполне здраво:

— Ладно с них! За такую дорогу, блин, ничего не жалко. На шефа он несколько дней смотрел с нескрываемым обожанием. И еще с полгода всякий раз по пути в деревню, добравшись до поворота, где начинался новый асфальт, недоверчиво хмыкал. Хотя «возню» Дудинскаса с подсобным хозяйством он изначально считал пустой блажью. Закапывать бабки и ждать, пока вырастет дерево с золотыми в «стране дураков», ему категорически не хотелось. Хорошо хоть с асфальтом выпала халява...

Но история с дорогой воодушевила не только Вовулю.

 

в стране дураков

 

Еще дорога не была закончена, еще ползали по черному гуталину асфальта тупорылые катки, как в Дубинки приехал Анатолий Карпович:

— Ладно, считайте: вы меня убедили. Завтра приступаю. Иначе с картофелем не успеем. У себя я уже посеял.

Про Карповича, фермера из соседнего района, Виктор Евгеньевич прочитал в газете и вот уже два месяца подбивал перебираться в Дубинки управляющим.

— Теперь вижу, что у вас и впрямь возможности... Там, где Вовуле увиделась только халява, Карпович угадал перспективу: ему надоело одному упираться рогом, когда никому до тебя дела нет.

— Я ведь там, как бобыль. И на сеялке, и под сеялкой, и заработай, и построй...

Анатолий Карпович меньше всего походил на бобыля. Вот находка, вот, сказал бы Ягодкин, человек новой формации. Работоспособность бульдозера плюс два вузовских диплома, которые он всегда носил с собой, представляя как удостоверения личности. Непьющий, но не из принципа, а оттого, что некогда. Правда, поначалу Дудинскаса насторожила его нарочитая циничность. В подругах у него была тихая, немолодая уже женщина, к тому же в положении. Знакомя его с ней, будущий управляющий грубовато сказал:

— Сына родит — женюсь...

— А если нет?

— Тогда свободна.

Но на самом деле Карпович оказался человеком трогательным и заботливым. Ни разу в доме Виктора Евгеньевича не появился без подарка его сыну. Да и подругу свою на руках носил, а пацана, вскоре-таки появившегося на свет, просто обожал, даже пеленки по ночам стирал, хотя для этого приходилось по сто километров отмахивать домой и обратно.

 

человек-легенда

 

В том, что с новым управляющим ему повезло, Дудинскас убедился уже в первые дни, наконец-то ощутив себя в полной мере хозяином. В том недавно усвоенном им смысле, что хозяин — это тот, у кого есть работник.

Сговорились они так: Дудинскас финансирует и не вмешивается, Карпович работает.

— Осенью подбиваем бабки, — сказал Карпович. — Половина прибыли — моя.

— А если прибыли не будет?

— Значит, вы пролетели, — отрубил Карпович обиженно. Виктор Евгеньевич согласен был не только на половину, но и на десять процентов. Сбывалась мечта, он ведь так и представлял себе свою фирму: десяток самостоятельных участков, и каждый отчисляет в общую кассу хотя бы по десять процентов прибыли.

Вовуля, про такое прослышав, пришел оскорбленный:

— Что значит — нам десять процентов? Может, наоборот?

Назавтра Карпович появился на огромном самосвале во главе колонны из десятка таких же машин, груженных навозом с птицефабрики. Следом катили три «кировца» с навесными плугами и навозоразбрасывателями. До вечера самосвалы успели сделать по четыре рейса.

На следующий день все повторилось, только вместо Карповича в головной машине восседал Дима Небалуй. Сам Карпович появился к обеду, опять же с колонной, но уже из трех артефактовских суперМАЗов, груженных картофелем.

— Вот, — сказал довольный Карпович. — Элита. Голландский семенной взял, сразу шести разных сортов.

Через неделю посевная была завершена. А от всей «конструкции» подсобного хозяйства, с такими муками выстроенной Дудинскасом, не осталось ничего, кроме названия. Новый управляющий прошелся по ней с разворотом, как танк по детской песочнице.

— Про все ваши овощи-фрукты давайте забудем. Только картофель. Монокультура, — сказал Карпович. — Остальное засеем травой.

— А как же с зерном, чем скот собираешься кормить?

— Комбикорм выменяем на тот же картофель. Сколько надо.

Дудинскас от восторга стонал. Он всегда мечтал, чтобы у него подчиненные были умнее.

В Дубинки Карпович прибыл со своим трактором, комбайном и грузовиком — успел заработать, фермерствуя. Первым делом разогнал всех агрономов, садоводов, зоотехников и механиков: «Это не работники». В помощники себе он выклянчил Диму Небалуя: «Это работник». Привез с собой брата, у того жена доярка, поселил их в сторожке, вчетвером и взялись: «Больше здесь и не надо». Но даже брату Карпович не доверял, дотошно проверяя каждый его шаг. «Технология, братан, она халтуры не терпит».

 

зависть

 

Через полтора месяца в Дубинки повалили «экскурсанты» от соседей. Сначала агрономы, потом председатели колхозов, затем и вовсе потянулись местные — на разведку, как бы по осени поживиться мешком-другим на семена. Такого здесь еще не видели. Ровные ряды сочной темно-зеленой картофельной ботвы смотрелись, как в рекламном проспекте.

— Технология... — сокрушался прибывший из-за реки председатель колхоза Федя Косой. — Хорошо, когда чужие деньги... И когда их куры не клюют.

Прямиком, по кладкам — они жили рядом, а на машине, в объезд — километров десять.

— Слушай, Карпович, давай построим мост. Соседи, мол, надо объединяться. Но, вернувшись домой, собрал своих правленцев и часа три чистил их за нерадивость.

— Вы посмотрите, как люди за рекой разворачиваются! А вечером, уже в столовой детского садика, куда для успокоения переместилось возбужденное председателем правление, вдруг грохнул кулаком по детскому столику так, что ламинированная фанера проломилась:

— Ракетницу я уже купил. Спалю их, к едреней фене, чтобы им пусто было и повылазило...

 

на подъеме

 

Федя Косой и привез в Дубинки местных Цитрусовых, всем гуртом — смотреть голландский картофель. Хорошо хоть предупредили, и Дудинскас успел примчаться в хозяйство, предварительно распорядившись насчет закусок. От Карповича не дождешься: «котлопункт» он вообще прикрыл, чтобы не кормить дармоедов, сам питался наспех и всухомятку.

Цитрусовые приехали, увидели ровные ряды картофельных борозд, обрадовались, как дети. Никогда ничего такого здесь никому не удавалось. Долго трясли Анатолию руку, потом пообещали закупить весь урожай до последнего клубня. Мол, для района такие семена — это чудо. Тем более что за технологией далеко ездить не надо. Карпович согласно кивал. Передовым опытом он готов поделиться, технологией тоже. Ну а с закупками так и вообще все складно получалось, как в сказке. Тем более что Цитрусовый номер один (самый главный), растрогавшись, даже пообещал забрать картофель самовывозом. Не надо и на машины тратиться, только погрузи.

...Цитрусовый один, Цитрусовый два... Все про них Дудинскас заранее знал, даже отличать умел витейских, например, от барабановичских. Все у них настолько не изменилось, что, отправляясь в райцентр, он, как раньше, говорил:

«Поехал в райком». Хорошо их зная, Виктор Евгеньевич и не сомневался, что жить с ними можно: он ведь всегда помнил про десять непременных процентов созидательного начала. Была бы остроумная идея, и все с ним будут на нее работать, все будут счастливы.

Полдня возил гостей по хозяйству, показывал и рассказывал, не без удовольствия отмечая, с каким энтузиазмом они его идеи воспринимали. Как заводились, вместе с ним планируя, как подсказывали и советовали, как спорили с Карповичем о ширине прохода в коровнике и рационе свиней. А потом еще вместе выбирали место («Гвоздь программы!») для ветряка.

Тут же и первый колышек торжественно забили, прямо на взгорке обмыв событие разведенной «артефактовкой»... И не было в тот день для них ничего важнее, чем Дудинскаса понять и поддержать, а для него — им все объяснить и все показать.

За закуской до того завелись, что Дудинскас потащил всех смотреть заброшенную узкоколейку. Раньше по ней подвозили торф на брикетный заводик. Теперь он подбивал Карповича дорогу восстановить.

Ржавые рельсы двумя змейками петляли в высокой траве, уползая подсохшим болотцем к соседнему лесу. Их вид будил в Викторе Евгеньевиче воспоминания детства — как пыхтел на старом кирпичном заводике за дворами, как тянул за собой игрушечные вагончики, весело посвистывая, паровозик-«кукушка»...

— Идея что надо, — сразу согласился главный Цитрусовый по фамилии Четверяков.

— И дачников от электрички можно подвозить, — пояснил Карпович. — Разумеется, за плату.

— Да и колхозы в производственных целях станут использовать, — уже уговаривал Дудинскаса, проникшись идеей, Цитрусовый номер два, который возглавлял в районе весь агропром и поэтому был озабочен сельскохозяйственным производством.

— А к мельнице, глядишь, захотят прокатиться и туристы... Тут Дудинскас перегнул. Что сразу почувствовалось.

— Особенно иностранные, — подхватил Федя Косой, многозначительно переглянувшись с Четверяковым.

Разъезжались далеко за полночь. На прощание, у машин, поставленных поперек дороги, жали друг другу руки, повторяли и снова долго жали, потом Четверяков по старой партийной привычке полез целоваться. Но Федя Косой его остановил, от Виктора Евгеньевича оторвав и потянув за рукав к своей машине.

«Крепкий народ» — мелькнуло у Дудинскаса, — ведь точно же едут к Феде домой — добавить».

По дороге в город он думал о Карповиче. По всему выходило, что с его приходом дела в деревне наладятся. Давно Виктор Евгеньевич не испытывал такого подъема.

Оставив Карповича на хозяйстве, да еще так удачно подключив к делу Цитрусовых, он мог наконец приступить к осуществлению своей главной затеи — созданию собственной типографии.

 

«не могу молчать»

 

Назавтра Четверяков распорядился, чтобы узкоколейку срочно разобрали. Рельсы тут же продали за бесценок какому-то кооперативу. «Артефакту» досталось лишь четыре штуки — Карпович успел выхватить, вовремя налив дорожникам.

Дудинскас недоумевал. Как-то очень уж все вышло не по правилам.

Объяснилось все много позднее, когда Федя Косой, уже давно оставивший колхоз, перебравшийся поближе к городу, прибыл с гостями и, расслабившись за столом, накрытым в баньке, публично покаялся:

— Характер, Евгеньевич, у меня такой. Вижу безобразие — не могу молчать, особенно если выпивши. Но ему ведь прямо не скажешь, что он вор или дурак набитый. Вот я ему и стучал про вас, Виктор Евгеньевич, по пьяни: «А Дудинскас говорит, что ты вор, а он говорит, что ты пьяница и дурак, а он уверяет, что ты подлец...» Ну прямо кровью наливался — так это его заводило.

 

Глава 3

 

новые времена

 

На «тройку с минусом» зная жизнь, за мельницу да и за остальные постройки, Виктор Евгеньевич не волновался. Принять решение Цитрусовые, конечно, могут, но как они его реализуют? Кто, к примеру, выпишет наряд на работу? Кто этот наряд оплатит? Из какой статьи расходов? И наконец, какой придурок возьмется выполнять такую работу?

Тем не менее ничего хорошего приезд комиссии ему не сулил. При всей вопиющей бредовости принятого исполкомом решения, а может, как раз из-за этого, было понятно: стоит за ним что-то настолько серьезное, что прямо сказать об этом не хватило решимости даже Виктору Столяру.

Отправив комиссию, Дудинскас по дороге в город заскочил домой к Сорокину.

За месяц до открытия ветряка его сняли с должности председателя колхоза. Тогда с «Артефактом» это никто прямо не связал, хотя что-то невнятное про разбазаривание земель ему в райисполкоме и говорили.

Обычно Александр Яковлевич все и про всех знал, но сейчас был подавлен и ничего нового Виктору Евгеньевичу не сообщил.

— К вам-то что прицепились? К этим несчастным гектарам. Какой им нужен проект, какие согласования? Когда одни предпроектные изыскания стоили бы дороже, чем весь ваш музей?..

 

на красный свет

 

Чего они могли завестись, Дудинскас догадывался. Мельницу он приобрел за полканистры «артефактовки». Ну, еще Борис Титович, художник, с доцентом от архитектуры Сергеем Дергачевым два дня косили траву деду, на участке которого она стояла, иначе ему «болтать с ними было не с руки».

Но строили-то мельницу три года и затратили на нее немало. Правда, зарплату «мельникам» Вовуля, по совету все того же Миши Гляка, относил на себестоимость, причем не мельницы, а книжной продукции. И в итоге, по бухгалтерии, мельница обошлась всего в шестнадцать миллионов местных рублей. Более того, включив расходы на сооружение мельницы в затраты, Вовуля снизил рентабельность и тем самым даже сократил налоги, поступив вполне остроумно и «не очень незаконно».

Вовуля и за рулем так ездит. Пролетели перекресток, Дудинскас его спрашивает:

— Ты что, светофора не видишь? На красный ведь выскочили...

— Ну, еще не очень красный...

Надо сказать, что точно так же в прямых затратах у Вовули оказался и весь музей, созданный на оборотные средства и отнесенный на затраты, не облагаемые налогом.

Из-за этого ни одно сооружение в Дубинках не было, по документам, введено в строй и до конца оформлено, оставаясь в «незавершенке» и как бы не существуя. Официально начать строительство «Артефакт» и не мог: не было источника финансирования. Деньги на материалы, зарплату, энергию (оборотные) были, а «источника финансирования», то есть прибыли, на которую только и положено строить, не было.

Однажды, правда, что-то из построенного они все же «ввели», с приходом Карповича создали из подсобного хозяйства дочернюю агрофирму, взяли на нее у Чирика льготный сельскохозяйственный кредит, как бы купили за него в «Артефакте» коровник, а потом погасили за агрофирму кредит (хотя никто такие кредиты отродясь не возвращал), а себе вернули коровник, но уже как бы введенный, выкупив его сами у себя.

— Никто в мире ведь не платит налогов за реставрацию замков, мельниц, усадеб, — оправдывался Виктор Евгеньевич, когда в Дубинки приезжало начальство, взывая к здравому смыслу, на котором в нормальном обществе и выстраивается закон.

С ним соглашались. Вреда нет, только польза. И не трогали. Пусть играется, пусть занимается своими цацками — лишь бы не лез в политику, не выступал, не устраивал митинги и никого не цеплял. Историю с Галковым все хорошо помнили.

Не много ли он на себя брал, оказываясь умнев всех? И не за это ли на него теперь наехали?

Но нет, судя по всему, так глубоко копать никто не собирался. Чем больше думал Дудинскас, оценивая ситуацию, тем очевиднее становилось, что до их остроумной финансовой схемы никому нет дела. И в дурацком решении исполкома об этом ни слова...

 

презерватив

 

Одной из первых команда «Фас!» поступила, как выяснилось, Цитрусовому-два, впрочем, тогда он еще Цитрусовым не был, а носил фамилию Лаптев, хотя прямо на глазах набирал сочность и наращивал шкурку.

Придя в колхоз вместо Сорокина, новый председатель хватался за что попало, исполняя любые команды. Вместо коров тут же принялся разводить овец, коров, разумеется, зарезав. Заботу о кормах начал с того, что сочинил про Дубинки «Письмо крестьян Президенту» — об этих «фирмачах», которые «понаехали на своих "мерседесах". Забрали, мол, у местного населения лучшую землю, что «нарушает у животных кормовой баланс, понижая питательность рациона».

Собирать подписи начинающий Цитрусовый поленился, и за нескольких колхозников, не долго думая, подмахнул письмо сам, что было уже слишком, отчего Виктор Евгеньевич и решил человеку помочь. Тем более что незадолго до того Лаптев приезжал знакомиться и провел в Дубинках целый день, демонстрируя готовность жить в дружбе и планируя совместную деятельность. Можно было предположить, что письмо он написал не по собственной воле.

Встретились у мельницы, на нейтральной территории, чтобы поговорить по душам.

Как человеку молодому, начинающему, Дудинскас ему посоветовал: ты, мол, особенно не надрывайся, так уж под начальством не суетись, они вона где, а тебе здесь жить. А как жить, если они тебя сначала используют, а потом, по традиции, выбросят, как использованный презерватив?

Назавтра на заседании правления колхоза новый председатель публично пожаловался:

«Он меня презервативом обозвал».

 

подставка

 

Про поддельные подписи, да и вообще про письмо Всенародноизбранному Дудинскас узнал от работниц своего колбасного заводика. Это за их мужей, работавших в колхозе, новый председатель, не знавший обстоятельств, и подмахнул письмо. Жульничество, может, и сошло бы, если бы Цитрусовые тут же и заводик не «грохнули», оставив женщин без работы, а окрестных жителей — без суповых наборов и колбасы, возможность покупать которые не в городе, а под боком они обрели впервые за всю жизнь.

«Грохнули» заводик все за то же самовольство, но вполне изощренно. Проект тут как раз был, документы на землеотвод тоже оформили по всем правилам и давно отправили в область на утверждение. Не получив ответа, Дудинскас объяснил себе задержку обычными проволочками, считая вопрос решенным. Тут поступило предписание санстанции немедленно строить вокруг заводика забор. Нужна, мол, санитарная зона. Посоветовавшись с Цитрусовыми, Виктор Евгеньевич мигом забор и выстроил. Тут его Цитрусовые, как мальчика, и сделали, втайне отправив в область письмо с просьбой участок под заводик не отводить.

Получилось, что и здесь Дудинскас оттяпал кусок бесценной колхозной земли, да еще как нагло.

Колбасный Цитрусовые закрывали «с чистой совестью» и в полном соответствии с новыми установками. Мяса не хватало для загрузки государственных комбинатов. Выход был наверху найден, как всегда, «остроумный»: прихлопнуть частников. Неважно, что скот крестьяне да и окрестные колхозы сдавали в «Артефакт» с радостью, а на мясокомбинаты и под палкой не везли. Ведь платил Дудинскас живые деньги да сразу, а не много месяцев спустя...

 

воруйте вежливо

 

Вконец раздосадованный Виктор Евгеньевич решил как-то разобраться с главным районным Цитрусовым Ильей Четверяковым. Тем более что дела у того при новой власти заметно пошатнулись. Прежние-то ездили к нему на охоту; новым пока было не до охоты, они вышвыривали прежних из кабинетов, уже добрались и до районов.

Кое-что разведав, Дудинскас ситуацию представил себе так. В район приехала комиссия. Изрядно струхнув, понимая, что без результатов они не уедут, Четверяков и решил подставить под удар Дубинки.

Встретиться с ним оказалось непросто. По крайней мере трое из влиятельных друзей Дудинскаса звонили Четверякову, натыкаясь на упорный отказ вступать в переговоры.

Пришлось уговорить на поездку в Дубинки председателя облисполкома Мышкевича, с которым Виктор Евгеньевич не раз встречался еще при Орловском. Константин Ильич приехать согласился и Четверякова в Дубинки вызвал, хотя чувствовал себя в губернаторском кресле совсем неуверенно, что сразу стало ясным, когда исключительно из вежливости посидев за столом и не притронувшись к закускам, он уехал, оставив их наедине:

— Вы же разумные мужики, разбирайтесь.

Они и разобрались бы... Если бы Виктор Евгеньевич знал тогда про козни Феди Косого и понимал, отчего Четверяков его так лично ненавидит, почему с таким бычьим упрямством не хочет понять, что, уничтожая музей, пусть даже и по чьей-то указке, он и себе свернет шею.

Но они не разобрались, а только наорали друг на друга. Причем не в доме, а прямо на улице, у калитки, куда вышли Мышкевича проводить.

Виктор Евгеньевич орал, что зря Четверяков так возбухает, потому что он вор. Ворюга, забывший правило воровать вежливо.

А Четверяков, налившись кровью, как бифштекс, орал в ответ, что это Дудинскас зря разбухает, потому что он дурак, не понимающий, что ничего ему здесь не принадлежит и никогда принадлежать не будет...

При этом оба они были правы, но только кричали слишком громко и друг друга не слышали, что всегда мешает «хорошим» людям с миром разойтись.

Орали же они так, что соседка Виктора Евгеньевича, колхозная пенсионерка Анна Павловна с неожиданной для нее прытью выскочила ему на подмогу.

— Чего кричишь, Витька? Не бачишь, что ён глухой? Ён николи не слышит.

И пошла одинокая и сгорбленная старуха, довольная, что хоть раз удалось и ей «вставить спицу» этим, которые все наезжают от самой войны. Хуже немцев...

 

ненависть

 

Но и узнав про козни Феди Косого, Дудинскас не мог вообразить, как люто Цитрусовые его ненавидят. Невозможно представить такую глухую и так глубоко скрываемую ненависть...

Ведь и в первый приезд, и при всех других встречах никто не верил ни одному его слову — ни рассказам о том, как здесь все обустроится, ни тому, что деньги на Дубинки он заработал. В каждом вскипал возмущенный разум от одной мысли, как много же этот бывший писака всего наворовал.

Карпович, управляющий, в который раз удивил Виктора Евгеньевича ясностью мысли:

— Каждый вор знает правило — на храм, на сирот, на свечку полагается отжалеть пять процентов. Вот они и считают, что все сюда вложенное — это пять процентов. Почему? Так потому, что все это — ваша блажь. Тем более ваш никому не нужный ветряк. Вот они и мучаются, а где же, где остальное?

С картофелем Карпович полностью пролетел. Хотя и собрал с сорока гектаров полторы тысячи тонн «голландской бульбы».

Ничего Цитрусовые у него не купили и никаких машин ему не прислали, хотя каждый день морочили звонками голову, уговаривая не волноваться и подождать до завтра. Так до заморозков, пока не стало картофель прихватывать. Тут только Карпович все понял. И пришел к Виктору Евгеньевичу за подмогой. При этом переживал так, что смотреть было страшно. Не за картофель, а за то, что оказался такой лопух — доверился.

Навалились всем «Артефактом», кинулись картофель продавать — оказалось, труднее, чем книги. Картошку отбирали и перебирали, мешками грузили в суперМАЗы, отправляли их в Мурманск, на Украину, в Москву... Половину угробили: что отдали в спешке без предоплаты, а денег потом не получили, что заморозили в дороге, когда «неожиданно» начались холода...

Там, где исхитрились продать, выручили в шесть раз больше, чем если бы сдали в районе, — из-за разности рублевого курса, из-за разных цен... В итоге не заработали, но и не прогорели. Ровно столько получили, чтобы вернуть взятые Карповичем деньги. И то спасибо инфляции.

Подсчитав, Виктор Евгеньевич понял, что весь картофель Карпович мог бы спокойненько купить у соседей и, умно его перепродав, заработать вшестеро больше, не упираясь все лето от зари до зари.

— А я тебе что говорил?! — торжествовал Миша Гляк. — Торговля — двигатель. Такое время, что производить сегодня выгодно только дензнаки. И то не на продажу, а для себя.

— Я вас понял, — сказал Виктору Евгеньевичу его любимый управляющий, — получается, по вашей классификации, что я в полной мере старый дурак.

 

это еще повезло

 

Две недели в Дубинки он не приезжал. А когда появился, ничего от прежнего управляющего в нем уже не осталось. Глаза потухли.

— Это вам еще повезло, — сказал Карпович грустно, — что с картошкой мы пролетели.

Дудинскас не понял. Он вообще был на Карповича обижен.

— Это вам повезло, что все так неудачно повернулось, — повторил Анатолий в досаде. — И что телята у нас дохнут. Вы подождите. Вы увидите, что начнется, когда они дохнуть перестанут. Или когда вы построите свой ветряк. Что эти Цитрусовые с вами тогда сделают. При всех ваших «больших ребятах» в друзьях.

 

гвозди бы делать...

 

— Ну, этого не может быть! — пассажиры автобуса единодушно возмущались. — Чтобы мельницу сносить! Такого вообще не бывает.

В автобусе сидели не первоклассники на экскурсии, а маститые писатели из разных стран, участники Международного конгресса в защиту демократии, проводимого ПЕН-клубом. И каждому было за сорок. Многим — за пятьдесят. Некоторые разменяли даже седьмой десяток.

Конгресс проходил в конференц-зале гостиницы «Республика». Дудинскас, член ПЕН-клуба, от предложения выступить отмахнулся: «совсем не до того», но в Дубинки всех пригласил. И вот завелся, взял слово:

— Оглянитесь! — взывал Виктор Евгеньевич, плохо понимая, зачем ему это надо, и хорошо понимая, каким «эхом» это выступление ему отзовется. — Посмотрите по сторонам! Где церкви и храмы, где три тысячи старых поместий, былых островков цивилизации и культуры, разбуренных и уничтоженных? Где оазисы культуры, превращенные в помойки, где снесенная бульдозерами Немига, куда пропали здешние помещики Ленские с их «усадьбой муз» и «сельским» музеем на двадцать тысяч экспонатов?..

Это да, писатели согласно кивали, это действительно, но это давно, это вообще, а мельница рядом, она конкретна. Никто Дудинскасу не верил. В солнечный безоблачный день трудно поверить даже в заурядную автоаварию.

— Кому твой музей мешает? Кому нужна твоя мельница? — больше всех возмущался Юзик Середка. — Не надо забывать, что существует законность...

Через две недели Середка, народный депутат и главный редактор «Общей газеты», которая издавалась Верховным

Советом, указом Всенародноизбранного был уволен. Из кабинета его выдворили, не вспомнив про законность и несмотря на депутатский значок. Тут же всем государственным типографиям поступил запрет печатать «независимые» издания.

Наблюдательный Совет и правление местного отделения Фонда Сороса немедленно собрались обсудить ситуацию. Что делать, чтобы как-то сохранить «свободное информационное пространство»? Кто-то предложил тут же послать телеграмму прямо миллиардеру, попросить помощи. За полученные деньги — а в том, что г-н Сорос деньги даст, никто не сомневался — купить оборудование, поставить его в «Артефакте». И печатать неофициальные газеты самим, сделав их таким образом и впрямь независимыми.

Виктор Евгеньевич, издатель и бизнесмен, а в Фонде Сороса — член правления, тут поднялся. Последние события вокруг Дубинок давали ему право на скептицизм:

— Ну хорошо, пошлем телеграмму... Но может быть, сначала решим для себя, чего мы хотим, как говорят в Одессе:

«шашечки» или ехать? Не сомневаюсь, что через неделю после нашей телеграммы никакого Фонда Сороса в Республике просто не будет.

Юзик Середка, тоже член правления, взорвался в углу, как граната. Он уже создавал новую газету, и деньги ему были нужны позарез.

— Опять ты, Виктор Евгеньевич, со своими страшилками! Фонд Сороса закрыть не-воз-мож-но. Существует законность...

— Из таких несгибаемых людей, как ты, Юзик, надо изготавливать гвозди, — сказал Дудинскас. — Причем на экспорт. — И, обращаясь к американскому директору Фонда Питеру Берлину, пожаловался: — Иногда я думаю, что не только дураки, но и упрямцы составляют у нас подлинное национальное богатство.

Середка обиделся и не разговаривал с Виктором Евгеньевичем целый месяц. Даже не здоровался. Через месяц позвонил и сообщил новость:

— Ты там в своих Дубинках ничего не знаешь... На Фонд Сороса, оказывается, наехали — без всякой телеграммы, все опечатали, арестовали и прихлопнули, задушив огромными штрафами.

Но никакой удовлетворенности Виктор Евгеньевич не испытал.

— Удачные пророчества меня уже давно не возбуждают, — сказал он. — То, что я умный, я прекрасно знал и раньше. Не надо мне постоянных подтверждений.

 

гасить надо там, где загорелось

 

Распалившись с Цитрусовым и пригрозив ему вмешательством прессы, Виктор Евгеньевич блефовал. Пользы никакая публикация не принесет. Не те времена. В лучшем случае получишь «сатисфакцию», в чем он совсем не нуждался.

Еще в институте на занятиях по гражданской обороне отставной пожарный полковник по фамилии Полтарабатько с убежденностью человека, знающего жизнь, учил:

— Тушить надо оттедова, откедова состоялось возгорание. Подожгли сверху. И нужно было выйти на влиятельного, приближенного к верхушке человека. Помог его найти Петр Мальцев.

— Знаете ли вы Толю Феденю? — спросил он, выслушав Дудинскаса.

— Только по твоей газете.

Кроме «светской» газетенки «Лица», Мальцев выпускал и «Деловую газету» — еженедельник, который наверху ненавидели, как Цитрусовые — Дубинки, но каждый номер которого изучали на всех этажах. О всех предстоящих назначениях и перемещениях чиновники узнавали именно с его страниц.

— Наше дело точно подсказать, — самодовольно ухмылялся Мальцев всякий раз, когда очередные пророчества «ДГ» сбывались.

Раскладку и настроение наверху он знал настолько, что иногда начинало казаться, будто именно он всех и назначает.

— Толе Федене я вас попробую представить... — Мальцев важно помедлил. — Пока он еще у кормила. Для сведения сообщаю: Анатолий Иосифович по образованию филолог, наш молодежный Пэ-пэ-эс — последний первый секретарь ЦК комсомола. Отличился перед Всенародноизбранным тем, что не побоялся предоставить помещение ЦК под его избирательный штаб. Затем активный пропагандист новых идей, назначенный Всенародноизбранным Главным Идеологом. Думаю, вам это подойдет. Но предупреждаю: за шефа он любому горло перегрызет.

Виктора Евгеньевича это не могло смутить. Лишь бы выслушал и помог.

 

о пользе очередей

 

На ежегодном традиционном приеме в немецком посольстве вокруг выставленных кругами фуршетных столов толпилось человек двести. Все как положено: новая власть, осколки старой, военные, чиновники МИДа, независимая, зависимая и официальная пресса, бизнесмены и политики. Играл струнный оркестр, сновали официанты с напитками на подносах, разносили и горячее.

Анатолий Иосифович Феденя, молодой и важный, возвышался в окружении людей, которые вокруг него как бы вертелись, но в то же время как бы стояли в очереди.

Держа перед лицом полную, с верхом, тарелку, Феденя возбужденно ел, что не мешало ему одновременно общаться с подходившими очередниками.

Из всех гостей на приеме он был, безусловно, главным. Присутствовал и новый премьер-министр Иван Чирик, но скромно стоял с супругой в сторонке. Он не из команды. Хотя деньги на выборы и давал.

Виктор Евгеньевич вдруг поймал себя на мысли, что, может быть, впервые в жизни он рад очереди. И пошел пить водку

Феденя возвышался посреди зала, большой и розовый, как айсберг, если бы айсберги делали из фруктового мороженого и взбитых сливок. Дудинскас выпил водки. Или как огромная башня свадебного торта. Выпил еще. Мальцев его заторопил, подталкивая: «Вот, вот как раз удобный момент».

— Давай еще выпьем, — попытался увильнуть Дудинскас.

— Я не пью, — сказал Мальцев. — Вы же знаете. Виктор Евгеньевич знал. Но протянул фужер. Мальцев взял.

— Хорошо, — сказал Мальцев, — Но после этого мы подойдем.

— Как в пасть тигру, — Дудинскас поежился.

— В эту пасть мне приходится закладывать голову почти каждый день...

При всей «отвязанности» Виктор Евгеньевич всегда был человеком чинопоклонным. В высоких приемных у него всегда начинали подрагивать поджилки.

Но сейчас ничего подобного он не испытывал. Напротив, вдруг понял, что подойти к молодому и вполне демократичному Анатолию Иосифовичу выше его сил. И даже загадал: поставит Мальцев бокал или выпьет. Если выпьет — подойду...

Мальцев не выпил. Поставив фужер, он потянул Виктора Евгеньевича за рукав.

Дудинскас мягко высвободил руку.

Необходимость вот сейчас, немедленно признать эту новую власть, которую здесь Феденя представлял, его буквально подавила. Так и ушел огорченный, что не сумел себя пересилить... Может, из-за того, что опять была очередь, как на приеме в ряды КПСС?

 

«идите к черту!»

 

Тут судьба свела Дудинскаса с Валентиной Макаровной Будаенко. Она работала заместителем главного архитектора области, была в полном смысле слова человеком системы, а в Дубинках появилась по слезной просьбе своей подруги районного архитектора Ирины Степановны.

Примчав в деревню и сразу все схватив (на что ушло не более получаса), всем восхитившись, она обругала Дудинскаса (через десять минут они уже были на «ты») за то, что тот даже не понимает, какое великое дело здесь сотворил.

— Ты просто труслив, инертен и неумен, — сказала она, не боясь его обидеть. — Ты слюнтяй. Ты не знаешь, что нужно делать, и слишком много внимания обращаешь на дураков.

Виктор Евгеньевич иронично усмехнулся. Таких упреков ему еще не отвешивали.

Не слушая никаких объяснений, не замечая ни его иронии, ни сарказма, она заставила его немедленно написать письмо на ее имя; на нем она сразу наложила размашистую резолюцию, после чего тут же села за телефон и, обзвонив все службы — и районные, и областные, — всем наказала «не рыпаться». Потом связалась с секретарем нового председателя облисполкома Тамарой, с ней она дружила, попросила ее собрать назавтра народ, продиктовав Тамаре, кого именно пригласить и назвав не менее двадцати человек. Ей же наказала разыскать и вызвать Ирину Степановну.

Самое удивительное, что Валентину Макаровну везде послушались. И назавтра, собравшись в ее кабинете, слушали и соглашались.

Ирина Степановна, которая «Артефакту» сочувствовала, а Будаенко, как выяснилось, боялась, хотя одновременно и боготворила, тут прямо ожила, распрямилась и быстро подготовила протокол, в котором предлагалось «Артефакт» всячески поддержать. А наказать не Дудинскаса с командой, а всех виновных. В чем? Да хотя бы в том, что президент и областное руководство оказались преступно дезинформированными. Именно так Будаенко дело истолковала, не то чтобы не сомневаясь в непричастности Всенародноизбранного к наезду, а как бы не допуская и мысли, что нормальный человек может быть к такому причастен.

Прямо во время совещания Валентине Макаровне позвонили из Службы контроля и попросили немедленно прекратить эту возню, на что она бросила в трубку.

— Идите к черту! — потом поправилась: — Или, если вы так смелы, напишите мне всю эту чушь, что сейчас несете. Чтобы официально.

Нетерпеливо выслушав ответную тираду, подвела черту:

— Тогда идите к черту! И больше не надо сюда звонить.

Это невероятно, но больше ей и не звонили. Хотя новому председателю облисполкома Василию Васильевичу Васькину (сокращенно Вас-Васу), пришедшему на место Мышкевича, на нее жаловались.

Наседали и на всех, кто по ее требованию давал положительные заключения о деятельности «Артефакта». Надо сказать, что под ее натиском многие стали Дудинскасу помогать. Несвязухи в обвинениях, ему выдвигаемых, были очевидны, а масштаб истории настолько незначителен, что помогать особенно и не боялись. Гораздо больше боялись связываться с Будаенко.

Правда, на Вас-Васа Васькина сверху давили так сильно, что решение в пользу Дубинок на облисполкоме он мог провести только со второго захода. И то не без поддержки сверху, которую Дудинскас все-таки сумел обеспечить. Опять же благодаря Будаенко. Только познакомившись с Валентиной Макаровной и увидев всю историю ее глазами, то есть изнутри, Виктор Евгеньевич впервые почувствовал, что у него есть шансы отбиться. Что воодушевило его на отчаянный шаг.

 

главный завхоз

 

Павлов Павловичей у нас хоть пруд пруди. Но когда Дудинскас решился пойти на прием к Павлу Павловичу, его никто не переспрашивал, кого он имеет в виду.

В огромной приемной, куда Виктор Евгеньевич попал, предварительно созвонившись и объяснив, кто он, после чего ему назначили время и заказали пропуск, который в бюро пропусков выписывали на компьютере, но листок обрывали по краям с помощью школьной линейки, было шумно и толпилось человек пятнадцать. Судя по виду и манерам, это были односельчане Павла Павловича.

Этих людей Виктор Евгеньевич хорошо помнил с детства. Они приезжали из дядькиной деревни, заполняли весь дом громким говором, грубыми шутками, запахом молозива и прелых кожухов. Дудинскас очень любил их в деревне, куда почти каждое лето приезжал на каникулы и где жили они просто и естественно, как вообще и полагается людям жить. Но в их городскую квартиру они не вписывались.

Еще недавно роскошная приемная, в которой он раньше не однажды испытывал замирание духа, как бурьяном заросла. Теперь она была похожа на бухгалтерию захолустного колхоза, где к концу дня, как в предбаннике, собрались бригадиры, дожидаясь, когда «сам» закончит дела. Виктору Евгеньевичу показалось, что он уловил даже чесночный запах домашней грудинки, обернутой в засаленную газету, и почувствовал дух бутылки, заткнутой из газеты же скрученной пробкой, отчего он даже поискал взглядом мутные, в жирных пятнах граненые стаканы...

Помощник Павла Павловича в третий раз поинтересовался у Дудинскаса, к кому он и зачем, в третий раз переспросил его фамилию, снова ее переврав. Виктор Евгеньевич вдруг решил, что, если всю эту толпу посетителей пропустят перед ним, он уйдет и никогда больше здесь не появится.

Но его запустили первым.

Павел Павлович лично восседал за огромным столом, широко расставив руки, торчавшие из коротких рукавов пиджака, и опершись ими о полированную поверхность. Обычно он не знал, куда их девать, что смешно выглядело по телевизору.

Это был крупный, стриженый «под бобра» и не вполне уклюжий, скорее, чемоданистый, даже сундуковатый человек, по виду типичный районщик — секретарь райкома партии, хозяин отдаленного района, настолько глухого и отдаленного, что принимать решения здесь можно было, ни с кем не советуясь. По лицу его блуждала чуть виноватая, даже трогательная улыбка, открывавшая поставленные граблями зубы.

Впрочем, увидев Виктора Евгеньевича, улыбаться он перестал. Их разговор оказался намного короче, чем можно было предположить.

Грубовато буркнув что-то в ответ на приветствие и не предложив присесть, он перебил Дудинскаса уже на третьей фразе, требовательным жестом забрал у него копию решения райисполкома, недоуменно уставился в нее, потом поднял голову:

— Что за чушь?! Чего это они на тебя так наехали? По чьей команде, ты хотя бы знаешь?

«Ваньку валяет, — со злостью подумал Дудинскас. — Сам небось команду и отдал, теперь строит из себя невинного дурня».

Не дождавшись ответа, Павел Павлович обрубил:

— Завтра буду. Надо на месте смотреть.

Такой поворот Виктора Евгеньевича вполне устраивал.

— Отлично. Давайте я вам дорогу нарисую...

— Знаю я дорогу...

Всем известно, какое огромное хозяйство успел прибрать к своим ручищам этот грубоватый, но невинный на вид, как медвежонок, бывший районный руководитель, заматеревший от масштаба. Как напористо взялся все перестраивать, ремонтировать, реорганизовывать — и городские офисы, и дома отдыха, и заповедники, и правительственные дачи, и типографии, и базы, и магазины, и рестораны, и казино, и лесопилки, и показательные колхозы... При этом он очень по-детски обижался на то, что щелкоперы в прессе не называли его иначе, как президентский завхоз. Какой он завхоз — третье, точнее, второе лицо в государстве! Десятки тысяч людей в подчинении, главные управления, управления, заводы и колхозы, турбазы и музеи...

 

поворот сюжета

 

Заведующий Хозяйством Всенародноизбранного Павел Павлович Титюня приехал в Дубинки с другом детства, которого тоже звали Павел, оба прибыли с женами. На фоне хорошо одетых жен оба выглядели скромно.

Когда подходили к мельнице, где Виктор Евгеньевич их поджидал, они вдруг застыли в изумлении. Потом, повернувшись друг к другу, хором произнесли, как клоуны в цирке:

— Павел... Это же... Наша!

И даже прослезились.

«Все здесь ваше», — не без злорадства подумал Дудинскас.

Но оказалось невероятное: мельница была из их родной деревни. Или из соседней. В юности они даже мечтали ее восстановить.

Нет, Павел Павлович не стал Виктору Евгеньевичу помогать, хотя назавтра его жена Валя снова приехала в Дубинки с целой горой экспонатов. Притащила почти все, что они, перебираясь из деревни в город, привезли с собой и что она сохраняла бережно, надеясь на возвращение. «Сам» же, возбудившись Дубинками до слез («Чего ж раньше не позвали?!»), просто перестал ими интересоваться, так и не сознавшись, что раньше — интересовался. Но никого из Службы контроля, полностью ему подчиненной, как и почти все службы, больше не теребил, не подгонял.

Этого было достаточно: как известно, по второму началу термодинамики, без воздействия внешних сил энтропия возрастает, а энергия уменьшается. Так, без подстегивания, без подпитки сверху затухает и энтузиазм любого наезда.

За столом Павел Павлович вел себя столь трогательно, так искренне удивлялся и досадовал, как это его и вором все считают, и бандитом, которого надо бояться, что супруга его даже всплакнула.

— Смотрят на нас, как на зверей, — сказала она, на Пал Палыча с нежностью посмотрев.

И такая тут в нем обнаружилась теплота, что не на бандита он стал похож, зыркающего, что бы где стырить, а на безрогое молочное теля. С глазами, полными слез — от обиды за пастуха, которого тоже шпыняют газетные чистоплюи. Хотя тот ничего, кроме хорошего, своему стаду не желает.

— Об этом же он и говорит! — выразительно вздохнула Валя. — А они только ерничают. Да вы не улыбайтесь!..

Улыбнулся Виктор Евгеньевич нечаянно, вспомнив недавнее высказывание пастуха, процитированное мальцевской газетенкой:

«Жить наш народ будет плохо, но не долго».

Но в конце концов он расчувствовался.

Под воздействием выпитого и трогательных речей совсем уверился, что все на Пал Палыча навешанное газетными щелкоперами сплошная липа. Хапает он, конечно, много, подгребая везде, где плохо и пусть даже не очень плохо лежит, но нахапанное ведь тут же тратит. На их же, олухов царя небесного, собственное благо.

Тут Виктор Евгеньевич и предложил Пал Палычу... переименовать его хозяйство, а значит, и должность во что-то другое, более соответствующее, чтобы избавиться от этого обидного словца «завхоз». Ведь не министерство у него в подчинении, а целый Совмин, прямо комитет национального спасения! — Виктор Евгеньевич старался говорить на понятном языке. — Переименовать, и все тут, сразу сняв публичные упреки.

Пал Палыч оживился, ловкость писательской мысли он сразу оценил.

И за это, вконец расчувствовавшись, даже что-то положительное на письме Виктора Евгеньевича, заранее им подготовленном, черкнул, переадресовав его в область. Правда, попросил письмом не размахивать, постараться, чтобы прошло оно тихо и без регистрации, раньше времени чтобы не всплывало и в случае чего его не засветило.

Эта вот тайная резолюция и придала решимости новому председателю облисполкома Вас-Васу Васькину.

 

большое хозяйство

 

Назавтра в Дубинки прикатили «хлопцы» Пал Палыча — советоваться, как бы это их посимпатичнее переименовать, из чего Виктор Евгеньевич заключил: высказанное им предложение не выветрилось с похмельем.

Но дальше этого дело не пошло. И можно предположить только одну причину, по которой такой замечательной придумке не суждено было воплотиться. Хозяину Пал Палыча она не понравилась, а наоборот, его насторожила.

Какой же хозяин добровольно отодвинет от себя такой солидный кусок, кто допустит такое! Хозяин Павла Павловича, тоже крестьянин, даже на уровне инстинктов, в подсознании, не мог такого допустить. Тем более что речь шла не о какой-то ненужности, а об огромном хозяйстве, приносящем службе Всенародноизбранного никем не контролируемый доход.

А от кошелька кто же дистанцируется, пусть даже в названии?

Нет, называлось правильно: разве все, чем денно и ношно занимается Павел Павлович, не есть хозяйство Всенародно-избранного? Как, впрочем, и все остальное.

 

вшивые блохи, кошки и мыши в шапке

 

Главное же, что совершил Павел Павлович, и за это ему, как выразился Дудинскас, земля в Дубинках всегда будет пухом, так это запустил по инстанциям предложенную Виктором Евгеньевичем кандидатуру нового председателя райисполкома.

Не то чтобы Пал Палыча не устраивал прежний Цитрусовый. Но за столом разговорились и о роли личностей.

— Кадры на местах надо перетрахиватъ, — привстав, процитировал он Всенародноизбранного,как вшивых блох. От себя добавив:

— Чтобы не спали в шапку и мышей ловили. Про блох, да еще вшивых, Виктор Евгеньевич не очень понял, особенно про то, как блохи вообще могут ловить мышей, да еще в шапке. Но ему и не надо было. А вот когда Пал Палыч, набычась, спросил Дудинскаса, кто, по его понятию, смог бы навести порядок в районных делах, Виктор Евгеньевич прямо заявил, что во всех Пуховиках есть только один человек, который в интригах не погряз, а делом до сих пор озабочен.

— Что значит до сих пор?! — возвысил было голос Пал Палыч. — Кто именно?

Так и вплыла в слегка замутненное застольем сознание Заведующего Хозяйством кандидатура Петра Владимировича Супрунчука, председателя одного из передовых колхозов, человека безвредного и по всем статьям «проходного».

— Завтра чтобы была на него объективка. Объективку Дудинскас, разумеется, передал. Правда, Петр Владимирович, когда ночью к нему они с Небалуем за анкетными данными завалились, только головой покачал. В том смысле, что вы, ребята, не в своем уме. Хотя факты биографии и сообщил... Но дело застопорилось из-за того, что Четверяков совсем не хотел так просто уступать свое кресло и, сумев прорваться на пятый этаж, бухнулся в ноги самому Батьке, как любовно называли в структурах Всенародноизбранного, и выпросил у него помилование.

 

подсказка

 

Покончить с Цитрусовым ему предложили весьма неожиданным способом.

Заходит в кабинет Надежда Петровна:

— Там к вам посетитель. Откуда, не говорит.

— Пусть войдет.

— Не хочет. Просит выйти к проходной. Ладно, вышел. Хлопец крупный, лицо знакомое, где-то он его видел...

Начал без обиняков:

— Ты платишь десять штук, клиент получает десять лет. Деньги после суда. Аванса не надо.

Виктор Евгеньевич изобразил заинтересованность:

— Ну да, вы его посадите, а потом через полгода вздумаете отпустить. И плакали мои денежки.

— Почему же? Можно и иначе. Каждый год будешь отстегивать по штуке. Торопиться некуда. Да ты не сомневайся. Материал у нас есть. Мы ведь профессионалы.

Виктор Евгеньевич не сомневался. Он уже вспомнил, где его видел. «Хлопец»-то из личной охраны Капусты, материал у них есть и на многих других. Кадровые гэбисты. Безумием было — сразу вытурить и премьера, и шефа КГБ. В таких случаях неизбежно уплывает и кое-что из досье.

Но мы ведь тоже «профессионалы», спасибо за подсказку.

 

апробация метода

 

Через неделю Виктор Евгеньевич уже сидел в кабинете нового губернатора области Василия Васильевича Васькина и уговаривал его не поддерживать Четверякова:

— Оставите в должности — подставите и Батьку, и себя. С Васькиным его совсем недавно познакомила Валентина Макаровна.

Это было сразу после того, как ее подруга Ирина Степановна, архитектор, примчалась к ней из района зареванная и сообщила, что Цитрусовый предложил ей подобру-поздорову уматываться, несмотря даже на ее положение кормящей матери.

— Ты что, не можешь вырубить наконец этого проворовавшегося козла? — тут же перезвонила ему Будаенко.

Виктор Евгеньевич пообещал.

И вот на столе перед областным губернатором лежит увесистая папка.

— Посмотрите, — сказал Дудинскас, покраснев. Вас-Вас Васькин посмотрел на папку недоверчиво:

— Ну ладно, давайте, одну страницу — наугад. Эта страница оказалась протоколом общего собрания колхозников — о передаче Цитрусовому учредительской доли в хозяйстве, равной двум долям председателя колхоза (не поскупился Федя Косой!) — за особый вклад. И пожизненно.

— Ого, — сказал Васькин. — Давайте еще. Дудинскас снова открыл наугад. Вытянул товарно-транспортные накладные — на отпуск и путевые листы — на перевозку строительных материалов.

Цитрусовый, разумеется, строил дом, разумеется, взяв ссуду. Ссуда, естественно, была льготная. Давали деньги на двадцать лет под шесть процентов годовых, да еще с началом выплаты через десять лет. Все знали, во что инфляция за десять лет превращает миллион, поэтому дома начальников росли, как грибы после дождя. Но Цитрусовый предпочитал и миллиона не тратить... Отчего в графе «стоимость» был лишь застенчивый прочерк.

— Ого! — Васькин начал заводиться. — Ну еще раз!

— Василий Васильевич, хватит, а то будет перебор.

— Чего же вы молчали? Чего держали, зачем утаивали? Нам бы такую информацию чуть раньше.

Имея в виду, что Цитрусовый уже успел побывать у Батьки.

— Слово даю, эту папку я сам только вчера получил. На такую муть пришлось угробить целых три дня.

Тут Вас-Вас Васькин посмотрел на Виктора Евгеньевича недоверчиво.

 

школа прежних лет

 

Но это было правдой. На все собирание «компромата» ушло у Дудинскаса три дня, даже меньше. Он просто попросил съездить в район одну из своих давних учениц (теперь она работала в газете) — как бы собрать материал об индивидуальном строительстве.

— Были ли случаи, когда хоть кому-нибудь из районного начальства отказали в ссуде? — вполне невинно спросила она у управляющего отделением банка.

— А как же! — ответил тот.

И сразу назвал две фамилии — для положительного примера подлинной принципиальности.

(С принципиальностью, да еще подлинной, он, конечно, перебрал. Под Пуховиками, как и вокруг всех городов и райцентров, уже вырос целый «рабочий поселок», в котором среди застройщиков не оказался — даже случайно! — ни один представитель рабочей профессии.)

Узнав, кому эти идиоты отказали, Виктор Евгеньевич засмеялся: дело в шляпе. И тут же позвонил одному из «отказников», это был... начальник районного ОБХСС.

— Через два часа лично буду, — отозвался тот по-военному четко, услышав, что писателя интересуют делишки Четверякова.

Через три часа Виктор Евгеньевич уже читал захватывающее, как романы Агаты Кристи, содержимое толстенной папки.

— Хитро, — сказал Васькин. — Всего и делов. — И спросил Дудинскаса, ну точь-в-точь как когда-то секретарь ЦК Валера Печенник спрашивал его, почему даже последние алкаши, выгнанные с работы и в усмерть оскорбленные, не хотят им давать на своих бывших начальников разоблачительный материал: — Почему же все эти обиженные прямо ко мне не приходят?

К Вас-Васу Васькину, губернатору, Виктор Евгеньевич относился хорошо, с большим уважением и отделяя от многих. Поэтому он не нахамил ему, как когда-то Печеннику, сказав, что даже последние алкаши не хотят с ними разговаривать, потому что никто в их справедливость уже не верит.

 

новые традиции

 

Папка свое сделала, и Цитрусовый номер один по фамилии Четверяков с должности-таки слетел, навсегда исчезнув из поля зрения Дудинскаса.

Нельзя сказать, чтобы новая кандидатура прошла гладко. Но в конце концов во главе администрации района стал председатель колхоза Петр Владимирович Супрунчук.

Человек честный, бесхитростный, он не забыл о том, что его выброс наверх произошел с подачи хозяина Дубинок. И вскоре после назначения он приехал, долго ходил, присматривался, расспрашивал, потом пожал плечами:

— Не понимаю: чего они прицепились? Мне так даже нравится. А что?

С ним вместе прибыл и Цитрусовый-два.

Ушел он из колхоза гораздо раньше, чем хоть одно из начатых им дел довел до конца, в том числе и уничтожение Дубинок. С овцами у него тоже ничего не получилось, не случайно в этих местах никогда овцеводством не занимались.

Но относительно его дальнейшей судьбы Виктор Евгеньевич ошибся. Использовать-то его использовали, но выбрасывать не стали, а напротив, выдвинули наверх, сразу через несколько ступенек.

Приехав с Супрунчуком, новоиспеченный Цитрусовый неотступно ходил рядом, согласно кивая, сокрушенно вздыхая и всем своим видом демонстрируя, как и ему здесь нравится, как он забыл нанесенное оскорбление. Из чего Виктор Евгеньевич заключил, что тот совсем не так прост. И с презервативом тогда все правильно понял, а дурачком только прикинулся. Повод ему был нужен, чтобы поссориться, народ подзавести, а себя разогреть.

 

повод для оптимизма

 

На фоне таких перемен Валентина Будаенко, проявив, как сказал бы Мальцев, профессиональную безоглядность, в три недели совершила то, что Виктору Евгеньевичу с его жизненной активностью и не снилось. И это при том, что Дубинки для нее были лишь одним из множества курируемых объектов, и никто ее от них не освобождал, как и от бесчисленной череды дел и забот, в том числе и домашних, которые она тянула из последних сил, — с больными родителями-стариками, с беременной дочерью и внуками, где все не устроено, все кувырком...

Два месяца ушло на то, чтобы под ее руководством и при постоянном вмешательстве (что доставляло Дудинскасу, всегда мечтавшему кому-нибудь подчиняться, прямо наслаждение) привести в порядок все документы и получить наконец некое подобие генплана развития Дубинок. Генплан, точнее, генеральная схема, без проволочек подписанная Супрунчуком, была тут же принята областным градостроительным советом и вынесена на облисполком — для окончательного утверждения.

Получалось, что и в новых условиях можно жить.

 

иные мерки

 

Увы, на заседании облисполкома, где решалась судьба Дубинок, сама Валентина Макаровна не присутствовала.

За две недели до того она помчалась на свой очередной объект, куда ей вообще-то не надо было ехать, о чем Виктор Евгеньевич накануне ей говорил, пытаясь внушить, что она не девчонка, чтобы сразу за все хвататься. Но понеслась, как всегда сломя голову, и угодила в неизбежную при такой жизни и такой езде автокатастрофу, врезавшись в какой-то грузовик, после чего умерла в больнице, так и не приходя в сознание.

Она долго лежала в реанимации, недели две. Однажды к Дудинскасу пришла ее дочь Оля, она была в положении и, плохо сдерживая слезы, сказала:

— Мне кажется, мама так измоталась, так измучена, так устала от жизни, что просто не хочет в нее возвращаться.

За эти месяцы Виктор Евгеньевич с Валентиной Макаровной не только познакомились и сдружились, сразу поняв друг друга, но успели ощутить трудно объяснимое в столь разных людях родство душ.

— Скажите, Виктор Евгеньевич, — робко спросила Оля, — Не можете ли вы попробовать... Мама вас так слушалась... Вывести ее из комы? Ну, как-то растормошить...

Дудинскас отшатнулся. Все, что он считал возможным — оставить б покое эту красивую, энергичную и такую беспомощную женщину, не тормошить ее, вытягивая снова в ту дурацкую жизнь, где она так металась и мучилась — от постоянных столкновений с трусами, слабаками и дураками, где задыхалась от неустроенности и множества тупиков, от невозможности всюду успеть, чтобы хоть как-то свести концы с концами...

Единственное, что он смог для нее сделать потом, так это поехать с Олей по окрестностям Дубинок, чтобы выбрать подходящий могильный камень.

Когда на второе заседание облисполкома снова заявился руководитель той мерзостной комиссии — он был, как выяснилось, представителем Службы контроля — и снова попытался на всех давить, Василий Васильевич Васькин его вежливо выслушал, согласно кивая, дождался, пока за ним плотно закроется дверь, и тут же попросил собравшихся проголосовать за проект постановления, подготовленный Валентиной Макаровной Будаенко.

Так просят почтить память минутой молчания.

 

страх

 

Пока сражались, Виктор Евгеньевич как-то не ощущал особой боязни за судьбу своей деревни.

Впервые противную слабость в коленках пришлось ему испытать позднее, когда с Дубинками уже все утряслось.

В приемной председателя Госэкономплана Республики Степана Сергеевича Лонга, куда пришел он совсем по другим делам, Дудинскас встретил все того же дородного и до синевы выбритого руководителя комиссии, которая их гробила. С распростертыми объятиями он прямо бросился Дудинскасу навстречу, благоухая, как хороший цековский туалет:

— Как же, как же, Виктор Евгеньевич, слышал и читал, радуюсь за вас! Хорошо, что такое святое, можно даже сказать великое дело нам с вами, можно сказать, удалось отстоять.

Это был тот самый негодяй, который изощрился по итогам проверки подготовить три письма Службы контроля, подписав их у начальства и отправив в один день — под одним номером, но по разным адресам и соответственно с разным содержанием.

В первом письме, адресованном Дудинскасу, его журили за допущенные нарушения в оформлении документов, усыпляя тем самым его бдительность...

Во втором, направленном в облисполком, просили председателя Мышкевича навести с Дубинками порядок и восстановить законность...

В третьем, врученном Цитрусовому, прямо предписывали землю у «Артефакта» изъять, все там созданное уничтожить, все построенное снести, а виновных привлечь к ответственности...

— Если честно, так скажу вам, что никому там бурить и не надо было. Любому дураку ведь понятно, что ничего с вас не возьмешь. Да и Пал Палыч, приехав, сразу сообразил, что, ковыряясь в земле да играясь с музейными побрякушками, разжиться можно только головной болью и заботами...

«Не помнит? — подумал Дудинскас. — Забыл?»

— Скажите, а вот кусочек земли над родником не вышло заполучить? Эту вашу любимую поляну, кажется, она в старину называлась «гербарий»?

«Нет, все помнит, собака. До подробностей. Впрочем, о том, что все три его письма в конце концов попали в одни руки, он может и не знать».

— Жаль, что не получилось! Так и стоит перед глазами, согревает душу. Вы бы ведь и там все обустроили...

Виктор Евгеньевич даже зажмурился, представив, какой восхитительный звук раздастся сейчас в приемной — оттого что он в эту приветливую физиономию хляснет...

Не хляснул. И даже ничего подходящего к случаю не сказал. Впервые в жизни понял вдруг, что несвободен. Потому что боится не милиции и не за себя. И совсем за другим сюда пришел.

 

где остальное?

 

На самом-то деле, и строя Дубинки, и отбиваясь от наезда на них, да и раньше, когда никакого музея еще и в планах не было, он ведь совсем другим занимался. И наехали-то на него, как потом выяснилось, вовсе не за музей, и даже не за мельницу. Не за то, на что он деньги тратил, а за то, на чем он их зарабатывал. О чем Пал Палыч Титюня его за столом в деревне и спросил:

— Ну, это — ладно. Ты мне главное покажи. Ты мне вынь остальное.

Все то же имея в виду. Здесь, в деревне, ведь только пять процентов...

А ГДЕ — ОСТАЛЬНОЕ?

 

Глава 4

 

«свободная ниша»

 

В этой приемной Дудинскас уже давно стал своим человеком. А впервые к Степану Сергеевичу Лонгу, председателю Госэкономплана Республики, он попал почти два года назад, с подачи все того же Месникова, к которому пришел с очередной просьбой, но неожиданно налетел на отказ:

— Помочь не могу. При всем желании. Будет перебор. И мы с вами можем засветиться. В конце концов кто-то заинтересуется. Чего это, мол, он так им помогает?

Это при Капусте-то?! У которого Месников первый заместитель и правая рука? Кто тут может заинтересоваться?

Но Владимир Михайлович, человек искушенный, подставляться не захотел: осторожного, как известно, и Бог бережет.

Мало ли, мол, куда еще повернется.

Хотя рулетка истории уже повернулась. И как раз в их пользу.

В Москве сорвался августовский путч. Председатель Верховного Совета Республики Иван Дементович, блеклый партийный выдвиженец, тихонько подал в отставку. Так же бесшумно расползлась по щелям и вся местная партийная номенклатура. На парадных дверях здания ЦК на улице Фридриха Энгельса появилась скромная записка «Закрыто на ремонт».

— Слабаки, — только и сказал Месников, досадливо поморщившись — все просрали в считанные дни. Разве это власть?.. Разве власть так отдают? Разве власть вообще отдают?

На место Дементовича в Верховном Совете реально претендовали двое: Капуста и Тушкевич. С первой попытки оба не прошли; на второй раз премьер Капуста снял свою кандидатуру в пользу профессора Тушкевича, правильно вычислив, что интеллигентская млявость Славика, от экономики далекого и озабоченного таким «глупствам», как национальная «самастойнасть», позволят Капусте на посту премьер-министра реально управлять. Тем более что коммунисты в Верховном Совете испуганно сгрудились вокруг него, как куры вокруг петуха... И пока Вячеслав Владиславович, номинальный глава государства, занимался переименованием улиц, переездом в здание бывшего ЦК и обустройством кабинетов, Капуста с Месниковым успешно орудовали в экономике, подминая все под себя. Поэтому все и жили не «при Тушкевиче», а «при Капусте».

И первым при Капусте был Месников.

Тем обиднее показался Виктору Евгеньевичу отказ Месникова ему помочь.

 

«я с вас удивляюсь...»

 

А просил помочь Дудинскас с получением лицензии на производство бланков ценных бумаг, которую «Артефакту» никак не хотели выдавать в Министерстве финансов.

Производство чеков и чековых книжек, акций, облигаций, сертификатов — это и была та самая свободная ниша, которую выбрал Виктор Евгеньевич Дудинскас для своей типографии. К тому времени они уже выполнили на свой страх и риск несколько десятков заказов. И всякий раз приходилось выклянчивать разрешение на работу в Минфине.

— Дело нужное, — сказал Месников, выслушав Дудинскаса и небрежно, как показалось Виктору Евгеньевичу, просмотрев принесенные им образцы продукции. — Я с вас прямо удивляюсь. За что ни возьметесь, все у вас получается. И вам хорошо, и государству польза.

— Это у меня такое правило, чтобы векторы интересов складывались.

— Правило хорошее, но с вашими образцами вам надо бы подойти к Степану Сергеевичу. Все, что касается ценных бумаг, это его епархия.

Виктор Евгеньевич огорчился. Зная, что Месников всесилен, такого поворота он не ожидал. Тем более что председатель Госэкономплана Лонг хоть и числился вице-премьером, но подчинялся Месникову.

— Футболите? — обиженно спросил. — С какой стати ваш Степан Сергеевич станет меня принимать? Я ведь для него кто? Частный предприниматель...

Но нет, Месников вовсе не намеревался его отфутболивать.

— Примет! — успокоил он Дудинскаса, едва заметно улыбнувшись. — Сейчас прямо и подойдите. Мне кажется, он вас даже поджидает...

Пока Виктор Евгеньевич петлял коридорами и переходами Дома правительства, пробираясь в правое крыло здания, несколько этажей которого занимал Госэкономплан, Месников, видимо, позвонил Лонгу и его предупредил. Во всяком случае, Степан Сергеевич действительно поджидал Дудинскаса в широко распахнутых дверях приемной, всем своим видом демонстрируя приветливость.

Оказалось, что он совершенно свободен, никуда не спешит и с учетом важности дела готов уделить Виктору Евгеньевичу столько времени, сколько тому необходимо.

 

неужели мы такое можем?

 

Лонг разглядывал ворох образцов на своем столе. Тонко прорисованные, с витиеватыми, как на деньгах, гильошными узорами, отпечатанные в мягких полутонах, все они выглядели вполне настоящими. На просвет, как на деньгах, обнаруживались водяные знаки. Да и сама бумага на ощупь не уступала новеньким хрустящим купюрам.

— Обратите внимание на то, как мы используем элементы народного декора. Пытаемся создать свой национальный стиль. Культура государства определяется и этим.

Лонг согласно кивнул. Да, культура. Да. Дудинскас пояснял, Лонг рассматривал, обращая внимание.

Собираясь к Месникову, Виктор Евгеньевич не зря прихватил с собой портативный индикатор и большое увеличительное стекло на штативе с подставкой. И теперь показывал Лонгу, как в лучах ультрафиолетовой лампы на бумаге появляется невидимое в простом свете изображение, как, оказавшись над определенной зоной листа, индикатор вдруг начинает звенеть.

— Здесь у нас нанесено специальное магнитное поле. Без прибора его не обнаружишь.

— И сколько вы применяете таких хитростей?

— Сегодня используем до девяти степеней защиты от подделки. Но разрабатываем и внедряем новые. Вот, например, микротекст, он различим только при десятикратном увеличении...

— Невозможно подделать?

— Подделать можно все, — сказал Дудинскас важно. — Вопрос только в том, во сколько это обойдется. У специалистов считается, что если затраты на изготовление фальшивки соизмеримы с выгодой, которую мошенники могут в итоге получить, то все в порядке.

— Ну да, — понимающе кивнул Лонг, — теряется смысл.

— Обратите внимание на тонкость и чистоту линий. Качество печати — это ведь тоже способ защиты. Давайте сравним...

Виктор Евгеньевич достал из бумажника новенькую российскую десятку, поместил ее под увеличительное стекло на штативе. Включил подсветку.

— Вот смотрите... Тоненькие линии защитных сеток. На глаз, казалось бы, идеальные, но при увеличении у них лохматые края... Теперь сравним с нашей продукцией... Замечаете разницу? И это при десятикратном увеличении... А для экспертизы увеличивают и в двадцать пять раз.

Лонг, подняв на лоб очки, увлеченно рассматривал. Творца в нем было уже процентов на сорок...

— Это же мировой уровень!

— Ну, положим, до мирового уровня нам еще далеко... У вас есть доллар?

 

ну и шуточки...

 

Степан Сергеевич смутился. Доллара у него не было. Он их терпеть не мог. С той поры как они появились в полулегальном обращении, что Главному Экономисту государства, «переходящего к рынку», создавало немало проблем.

К тому же он вырос в такое время, когда за долларовую купюру давали пятнадцать лет. А потом и высшую меру...

Виктор Евгеньевич снова полез за бумажником. Достав однодолларовую банкноту, он поместил ее под лампу индикатора. Чуть помедлил, потом как бы смутившись, торопливо отдернул руку. Но не быстрее, чем Лонг успел рассмотреть: на зеленом поле засветилась надпись: «Артефакт». Это был уже несколько раз испытанный трюк.

— Неужели и такое могли бы? — спросил Лонг испуганно.

«Все-таки начальники наши совсем как дети», — подумал Дудинскас.

— Да нет, нет, это так... Шутка.

Виктор Евгеньевич вынул из бумажника пятьдесят долларов и протянул Лонгу. Тот протестующе выставил ладони и испуганно отодвинулся.

— Берите, берите, — улыбнулся Дудинскас. — Самодельное взяткой не считается. Это вам в качестве сувенира.

Сергей Степанович нерешительно взял купюру, но, всмотревшись, облегченно засмеялся. Вместо портрета президента Вашингтона красовалась физиономия Виктора Евгеньевича Дудинскаса. Подпись гласила «Fifty Dudinskas». Там, где располагается номер и серия, были помещены факс и телефон «Артефакта». На обороте — изображение ветряка.

— Это мне ребята к юбилею изготовили вместо визитных карточек. Учебно-тренировочная работа...

— Невероятно! Неужели все это можно сделать в наших условиях, то есть на вашем оборудовании?

Беседа для первого знакомства текла уже совсем непринужденно.

 

золотая жила

 

То, что в его типографии смогли изготовить такой «сувенир», было для Виктора Евгеньевича действительно подарком. Тем более изготовить «на колене», потому что никакого особого оборудования у них нет. Но зато освоена уникальная технология, разгаданы многие ее секреты и, самое главное, усвоено несколько правил.

Все началось с ерунды. Как это часто бывает с великими начинаниями.

Дудинскасу понадобился небольшой трактор с экскаваторным ковшом и ножом от бульдозера — убирать навоз на ферме. Такие машины выпускал его сосед Василий Шильдиков. «Святому делу как не помочь!» Тем более что весь заводской двор был у него забит готовой продукцией, которую никто не покупал.

Услуга за услугу, и через неделю Шильдиков обратился к Дудинскасу со встречной просьбой. Спасти его предприятие могло только сто тысяч акций (завод приватизировался), но где их взять?

— Сумеете напечатать? Разумеется, не за так. Услуга состояла уже в том, чтобы суметь: ни одна из местных типографий за такую работу не бралась.

— Чем же, интересно, ты будешь платить? — поинтересовался Виктор Евгеньевич, хотя знал, что денег у Шильдикова нет, а выручать соседа ему все равно придется.

Но деньги как раз были.

— Банк дает беспроцентную ссуду.

— Они что там, совсем свихнулись? Ты же на картотеке. Все счета Шильдикова были блокированы: долги и штрафы за их неуплату.

Но в сумасшедшем доме свои правила.

— Они-то как раз не свихнулись. Тракторы сегодня никому не нужны, а за бумажки народ почему-то готов платить... Все хотят быть акционерами. Все хотят получать, не работая... Вопрос в том, сможете ли вы их отпечатать, причем быстро. И не хуже, чем у людей.

— Отпечатать мы можем все, — Виктор Евгеньевич привычно блефовал.

Вечером Боря Пушкин, главный издатель «Артефакта», был откомандирован в Москву «за опытом». Через пять дней он прикатил из столицы на такси, привезя сто тысяч готовых и даже пронумерованных бланков, купленных им в одной из частных фирм при российском Спецзнаке. Изготовлены они были по всем правилам и в полном соответствии с требованиями, которые он заодно у москвичей и выведал.

Оставалось только впечатать название предприятия и номинальную стоимость акции. На всю работу у них ушло не больше недели.

Каждый листок стоил от ста до пятисот тысяч рублей. «Артефакту» причиталось пять процентов, то есть от пяти до двадцати пяти тысяч.

Это была золотая жила.

Миша Гляк, прослышав о таком, тут же примчался.

Но на комиссионные Гляк не претендовал. Он ведь и представить не мог, насколько попал в точку, говоря, что если что и печатать в типографии, так только деньги. Лучше всего — для себя.

— Проставьте хотя бы бутылку.

Вовуля Лопухов, уже привыкший считать книги на тонны, «живой» акции до сих пор не видел, эту, первую, рассматривал долго и с недоверием.

С Гляком вместе они подсчитали рентабельность новой продукции. Вышло около тысячи процентов!

— Ну вы, блин, даете! На ста граммах тут можно снять столько, сколько с вашими книгами на тонне. На хрена нам теперь суперМАЗы!

Виктор Евгеньевич удовольствия не скрывал:

— Из глины, Вова, можно делать кирпичи. Это самое тупое. Тогда глину нужно возить вагонами. И быть ее рабом. Но можно делать посуду — тут уже нужно шевелить мозгами, а не лопатой. А лучше всего лепить свистульки, причем красивые...

— Ваши свистульки еще надо продать, а эти бумажки у нас, блин, с руками оторвут, ~ произнес Вовуля с энтузиазмом старателя, застолбившего золотоносный участок.

Сомнений в том, что новое дело надо немедленно осваивать, ни у кого не было.

 

всегда до упора

 

Но кого поставить на новый участок?

Можно бы, конечно, пригласить кого-то из специалистов-печатников (желающих хоть отбавляй), но как раз профессиональной зашоренности Дудинскас всегда боялся больше всего. Тем более что специфики работы с ценными бумагами никто из здешних полиграфистов все равно не знал...

Нет, тут нужен человек свежий, но проверенный и надежный. А разве бывают люди надежнее, чем друзья студенческих лет.

Тут и всплыл на горизонте, как старый спасательный вельбот, Гоша Станков.

В студенческие годы они устроили новогодний бал-маскарад. Сейчас не вспомнить, зачем это было нужно, но добились, чтобы из тысячи участников почти все были в костюмах. По сценарию Дудинскаса требовалось десять тысяч шестьсот наименований реквизита.

Гоше Станкову выпало доставать хлопушки. За два дня до маскарада он сообщает:

— Хлопушек нет.

— Что значит нет?!

— А то и значит, что их вообще нет, их больше не продают, они запрещены из-за взрывоопасности.

— Что значит не продают? Ты узнал, где их производят?

— В Ленинграде их производят.

— А ты съездил в Ленинград, ты побывал на заводе? Или ты совсем говно?!

Станков смотрел на Дудинскаса: «Что он несет? Если человек не съездил в Ленинград за какими-то хлопушками, то он говно?»

Они поссорились, причем навсегда.

Через тридцать лет Георгий Викторович Станков пришел в «Артефакт». Он успел отслужить офицером на флоте, поработать парторгом гигантского «почтового ящика», как называли военные заводы, потом в оборонном отделе ЦК партии, вырос, как тогда говорили, до руководящих постов:

— Тебе это покажется смешным, — сказал он, — но все тридцать лет я про те хлопушки вспоминал. Понимаешь, чем бы ни занимался, всегда не хватало людей, которые, если уж взялись, так чтобы сделать. Масштаб проблемы не важен, и ты был прав. Сделать!

К полному недоумению Вовули и, как потом выяснилось, к огромной его обиде, Виктор Евгеньевич назначил новичка директором Центра ценных бумаг «Артефакта» (сокращенно ЦЦБ).

— Команду набирай себе сам. Технологи, печатники, компьютерная группа, химики-физики, спецы по защите...

— Я же в этом деле совсем не волоку.

— В этом деле никто не волочет. На что и делалась ставка.

 

проще простого

 

Во всем мире технология изготовления бланков, защищенных от подделки, засекречена. Никто никаким опытом не делится, хитростей не продает, тем более не дарит; учебников тоже нет — в лучшем случае Станкову удавалось раздобыть кое-какие требования и стандарты. И все эти фокусы, которые сейчас так поразили Лонга, приходилось изобретать самостоятельно.

Вот, к примеру, что делать, если в партии нумерованных бланков оказалось несколько бракованных? Такое случается даже при изготовлении денег.

Обнаруживается брак при просмотре контролерами еще не разрезанных листов. А что дальше? Как заменить купюры? Как отпечатать новые, если их качество прямо зависит от скорости печати, а чтобы раскрутить печатную машину, надо размотать десятки, сотни метров дорогостоящей спецбумаги? А как потом выставишь пропущенные номера?

Денег они печатать не собирались, но и с акциями, и векселями — та же проблема...

Ломали голову не один месяц, пока однажды все тому же Боре Пушкину, обычно не пьющему, не удалось «раскрутить» на откровенность директора спецфабрики в Польше, куда он приехал как бы размещать заказ. Ответ, полученный после опорожнения второго штофа «Зубровки», Борю Пушкина окончательно вырубил:

— А никак! Проше пана.

Бракованные бланки, оказывается, просто уничтожают.

— Даже деньги? — Борис потянулся к портфелю за третьим штофом, как бросаются на амбразуру. В каждом славянине тлеет готовность к подвигу, особенно если он еврей.

— Даже деньги. Ну, если крупные купюры, то, проше пана, мы просто актируем отсутствие в партии нескольких номеров.

Чего, казалось бы, проще, но поди дотумкай!.. И так — шаг за шагом. С миру по нитке.

— Скажите, а откуда у вас оборудование? — спросил Степан Сергеевич Лонг. — Насколько мне известно, вся эта специальная техника стоит больших денег. По расчетам Спецзнака...

Этого вопроса Дудинскас ждал. При слове Спецзнак он скривился.

 

спецзнак?

 

— Спецзнак вам морочит голову, — сказал Дудинскас. — Вас втягивают в дурную авантюру с организацией в Республике производства собственных денег. Для этого нужно истратить сто миллионов долларов. Но зачем? Есть же мировой опыт, все давно подсчитано: в государстве, где живет меньше двадцати восьми миллионов населения, печатать свои деньги нерационально. К слову, даже в очень развитых странах, в той же Италии например, предпочитают заказывать деньги тем, кто их умеет делать. Выходит проще и дешевле. Это касается и производства государственных ценных бумаг.

— Но вы ведь создаете такое производство?

— Нет. Здесь надо разделять. Есть ценные бумаги на предьявителя. Это облигации, лотерейные билеты, некоторые виды векселей, по которым обязательства несет государство. А есть — и это совсем иное — именные ценные бумаги, то есть такие, в которых проставляется фамилия владельца. Тут требования к защите от подделки гораздо ниже: ведь у владельца можно потребовать паспорт... — Виктор Евгеньевич снова показывал образцы. — Видите, такую продукцию можно печатать даже на том простеньком оборудовании, что у нас есть. Дадите лицензию — еще закупим... Но поверьте, сегодня оборудование — не главная проблема. Сначала надо понять, что и как на нем производить.

— Специалисты Спецзнака считают иначе, — Лонг давно хотел докопаться до сути. — Они нас буквально завалили докладными и заявками, ссылаясь на тот же мировой опыт.

— Никаких специалистов в Спецзнаке нет, — отрубил Дудинскас. — А есть чиновники, которые только и рвутся в загранку. Но их интересуют не мировые достижения, а командировочные. При этом голубая мечта каждого — вытрясти из казны деньги, чтобы что-нибудь закупить... Я думаю, для вас не секрет, сколько процентов от стоимости проданного получает тот, кто устроил сделку?..

Степан Сергеевич Лонг смутился. Лично он взяток не брал. Про десять процентов комиссионных, разумеется, слышал, но, по скромности, старался ничего подобного как бы не замечать.

— Будет оборудование, построится фабрика, пойдет и работа, — сказал Лонг. Впрочем, не очень уверенно. Уж он-то знал, что давным-давно не все так складно получается.

— Нет, Степан Сергеевич, — дожимал собеседника Дудинскас, — сначала все же нужны специалисты.

Лонг усмехнулся. В недавнем прошлом партийный работник, уж этот-то тезис он усвоил, как «Отче наш»: «Кадры решают все».

— Не смейтесь. В нашем случае, когда нет опыта и традиций, это именно так. Процесс слишком тонкий и творческий.

Виктор Евгеньевич вспомнил разъяренное лицо Гоши Станкова. При всей его природной мягкости.

 

творческий процесс

 

— Слушай, — говорил Станков, закипая, — Ты меня достал! Давай так. Или я, или твой... ху... худсовет, — стараясь вложить в ненавистное слово как можно больше фонетической «созвучности».

Все свои наработки и эскизы художники компьютерной графики несли прямо в кабинет Виктора Евгеньевича. Смотрел он обычно не очень внимательно, будто бы заранее зная, как это все бездарно. Сокрушенно вздохнув, рассказывал очередную байку из жизни глухой провинции.

Взвивалась и вылетала, хлопая дверью, главный художник Таня Нечай, вздорная, как и все таланты.

Когда она возвращалась, вокруг стола Дудинскаса уже пыхтели все, вызванные Надеждой Петровной: художники и компьютерщики, технологи, фотографы и операторы стола заказов (в полном составе), монтажеры и печатники-пробисты... К ужасу Станкова, производство надолго останавливалось и начиналась «мозговая атака». Это и называлось художественный совет, хотя на самом деле это был театр одного актера, потому что «советовал» обычно только Виктор Евгеньевич, и, даже выслушивая идеи (каждого по нескольку раз перебив, задев, покоробив и разозлив), в конце концов решение он принимал самостоятельно. После чего любой ценой заставлял его выполнять.

 

перед употреблением — встряхивать

 

Дудинскас знал, что вести себя так нельзя, еще больше он понимал, что только так и можно.

— Дайте мне аргументы, дайте такие образцы, — требовал, — чтобы они могли убедить любого придурка.

Переделывали по десять раз, плакали от обиды, но добивались невозможного.

Всякий раз, когда в итоге рождалось нечто, наступала пора приходить в ужас главному технологу ЦЦБ Ольге Валентиновне.

Команду Станков набрал себе сам. Привел всех, кроме Ольги Валентиновны, которую Дудинскас нашел «почти на улице» (она на полставки работала технологом в каком-то полуподвальчике крохотной ведомственной типографии) и против которой Станков восстал категорически — из-за того, что впечатление на него она не произвела. Точнее, слишком произвела — и эффектной внешностью, и готовностью то покатиться со смеху, то вдруг залиться горючими слезами.

С Ольгой Валентиновной он нечаянно угадал. Ни с кем никогда не ссорясь, она вкалывала так, что вскоре оказалась и главным технологом, и начальником производства, художником, монтажером, ретушером, химиком, мастером, печатником, экономистом, и еще бог знает кем, всех покорив полным отсутствием скрипучести.

— Вы тут, конечно, придумывайте и дерзайте, — говорила она после того, как с помощью увеличилки изучила оригинал-макет, — но учтите, что напечатать такое в наших условиях не сможет никто.

После чего собирала листки и шла в фотолабораторию.

Во всем мире оригиналы-макеты для ценных бумаг уже делали на специализированном графическом комплексе «Барко». Стоил такой комплекс полмиллиона долларов, и о его покупке им не приходилось мечтать. Но голь, как известно, хитра на выдумки.

В ЦЦБ нашли выход, известный фальшивомонетчикам: фотоспособом рисунок увеличивали в несколько десятков раз, вручную подчищали и выправляли все хитросплетения линий, потом снова фотоспособом уменьшали изображение и добивались чистоты и тонкости, удивлявших специалистов даже в Германии.

Получив готовые фотопленки, Ольга Валентиновна надолго запиралась в монтажной со своей подружкой монтажером Таней, где они с предельной аккуратностью, не дыша, составляли пленки, подклеивая их обычным скотчем. Теперь с них изготавливались фотоформы, которые Ольга Валентиновна относила к пробистам. И тут, уже вместе с «первопечатником» Ваней Жировичем, которого «терпеть не могла» за то, что он так мастерится, они до петухов колдовали, подбирая краски и добиваясь идеальных оттисков.

Назавтра без всякого торжества, напротив, стыдливо, как обнажаясь в общей бане, приносила ворох пробных отпечатков на этот долбаный худсовет, где снова все разбиралось, правилось, обсуждалось, снова собиралось. И так без конца...

— Таким образом, на подготовку оригинала-макета и получение пробного оттиска у нас иногда уходит и по два месяца. Разумеется, это было бы невозможно в большой типографии, где нужно выполнять план и гнать тираж.

Большие кабинетные часы мерно отсчитывали время. Виктор Евгеньевич говорил, Сергей Степанович внимательно слушал.

— В печатном цехе опять все непросто. Самая опытная печатница, мы ее пригласили из «цековского» Дома печати, в слезах бросала работу: к таким требованиям там не привыкли. Правда, и с отличным печатником ничего не выйдет, если не иметь соответствующих материалов. Самое главное — это бумага. Мы используем только французскую фирменную, к слову, уже защищенную от подделки светящимися в ультрафиолете волокнами.

Лонг оживился. Совсем недавно они рассматривали на коллегии предложение Спецзнака о развитии производства спецбумаги на одной из местных бумажных фабрик. С водяными знаками и светящимися волокнами.

Но Дудинскас был категоричен:

— Очередная чушь. Сварить бумагу нужного качества можно, только создав поточное производство: то есть угробив уйму денег на закупку варочных машин, ровнителей... А наши потребности в ней мизерны.

— А если на экспорт?

— Кто ее будет покупать? Кто у вас покупает тракторы, которые мы учимся делать уже полсотни лет?.. А тут высокие технологии. Кроме того, в этом деле важны традиции. Во всем мире спецбумагу выпускают всего несколько фирм...

Интерес Лонга к теме объяснялся отнюдь не праздным любопытством. Все, что касалось ценных бумаг, было действительно его епархией. Новая для него область, в которой он совсем не волок. До Госэкономплана он работал секретарем ЦК по сельскому хозяйству. И если в чем-то и разбирался, так это в сроках проведения посевных и уборочных кампаний.

Но дело даже не в этом...

Ведь ничего подобного в Республике никогда не производилось: все поставлял московский Гознак. Начиная с денег и заканчивая дипломами, трудовыми и сберегательными книжками, военными билетами, удостоверениями всех видов и паспортами. Что до акций, чеков, сертификатов и векселей, то их отродясь не видели. Оказавшись в гостях у первого здесь «официального» миллионера по фамилии Эфрос, Дудинскас первым делом попросил хозяина показать ему чековую книжку израильского банка, где тот держал капитал. Один листок из нее даже выклянчил: «Отнесу на фирму в качестве образца. Пусть изучают».

 

что прикажете доложить?

 

— А зачем вы в своей деревне насыпали детский пляж? — неожиданно спросил Лонг. Дудинскас как на проволоку налетел. Оказывается, Лонг недавно был в Дубинках.

— Заехал как-то в конце дня. Побродил, порассматривал, побеседовал.

— Что ж вы не позвонили! — как бы возмутился Дудинскас. — Я бы встретил, показал...

 

— Не хотелось вас нагружать. Гостей там и без меня хватает...

 

Отбыл, как и прибыл, — не представившись. А удивило его, оказывается, вовсе не то, что поставили мельницу, тем более не коровник, удивило, что отсыпали пляж. (Федя Косой по-соседски отжалел из колхозного карьера сотню самосвалов песка. На субботниках песок лопатами разгребли. Последние кучи оставили нетронутыми — к радости пацанов из-за реки. Те их живо раскидали..)

— Почему вы это сделали? — спросил Лонг.

Вот так, в упор обычно спрашивал Дудинскас, когда в бытность журналистом ему приходилось «потрошить клиента».

Отвечать оказывается труднее, чем спрашивать. Действительно, почему?

Виктор Евгеньевич пожал плечами.

— Мы ведь там собираемся жить... Рядом еще поставим водяную мельницу... На ней, на втором этаже, будет единственная в мире коллекция действующих самогонных аппаратов...

— Ну-ну...

Лонг так же неожиданно перешел к делу.

— Что же вы такое прикажете мне доложить правительству, чтобы мы отважились это весьма специфическое и сугубо государственное производство, да еще режимное, разрешить частной фирме?

Знакомая пластинка.

— Вы хотите сказать, что в частной фирме работают не такие же люди? Они чем-нибудь хуже?

— Вы лучше меня знаете... Есть сложившиеся стереотипы...

— Дойчмарки, между прочим, печатает частная фирма.

— Вы там были?

— Разумеется. Более того, президент концерна, в который входит эта фирма, сам господин Доневер — у него отделения и филиалы во всем мире — обещал приехать... Если, конечно, вы пригласите его официально и сможете принять на соответствующем уровне.

— Если есть хоть какой-нибудь шанс его вытянуть, — сказал Лонг мечтательно, — за приглашением дело не станет. Набросайте проект официального письма. От имени главы государства Тушкевича... Нет, лучше Капусты... А зачем он едет?

— В гости. Я обещал ему показать Дубинки... А на самом деле есть идея создать на нашей базе их филиал. Разумеется, если вы разрешите им иметь дело с частной фирмой.

— А как быть с вашим утверждением, что развивать свое производство невыгодно? Потребности незначительны, экспорт невозможен...

— Я же сказал — филиал. Работали бы под их маркой. И потом... Невыгодно выкладывать деньги из государственного кармана. А привлекать инвестиции — святое дело.

Лонг тяжело вздохнул. С инвестициями в Республику капиталисты почему-то не спешили.

— Готовьте проект приглашения... Но вы не закончили про разделение ответственности...

— Все просто. Производством занимается частная фирма, а вот режим и контроль — это все государство. Когда мы с господином Доневером ходили по цехам, на каждом участке зажигалось табло с моей фамилией и указанием, кто я такой и откуда. Чтобы внутренняя охрана не беспокоилась. Дошли до бронированной двери участка контроля, господин Доневер говорит: «Все. Там — уже готовые деньги. Меня туда не пускают. Да мне и не надо: меньше ответственности...»

— Что же мне такое им сказать, — повторил Лонг задумчиво, — чтобы мне поверили: лицензию надо дать именно вам?

— А вы им скажите, что Спецзнак до той поры будет всем вам вешать лапшу на уши, вымогая деньги и мороча голову прожектами, пока у него не появится конкурент, которому от государства ничего на нужно, кроме лицензии.

Это было правдой. Кроме лицензии, Дудинскасу сегодня ничего не было нужно.

— И пусть не забывают, что у Спецзнака только доводы. А у нас образцы продукции, которую мы умеем делать. Лонг поднялся:

— Вы тут посидите, поразмышляйте. Я сейчас, минут через двадцать.

 

велено? размышляем

 

Дудинскас остался один. На столике, рядом с креслом председателя Госэкономплана, кроме селектора, сгрудилось несколько телефонных аппаратов. Один — с новым государственным гербом вместо диска. Прямая связь с главой государства. Так и подмывало снять трубку и, соединившись с Вячеславом Владиславовичем Тушкевичем, рассказать ему о намерениях господина Доневера посетить Дубинки, а «заодно» и новое самостоятельное государство.

Несмотря на недавние приятельские отношения — вместе ведь «бузили», сокрушая мегафонными речами номенклатурную Вандею, попасть к нему на прием Дудинскасу не удавалось. Не смог помочь даже старый приятель Петр Огородников, который возглавил в Верховном Совете Комиссию по иностранным делам.

Республика уже отделилась. Здесь теперь все свое: государственная граница, свои деньги, отдельная армия, парламент, оппозиция, государственный язык (даже два, не считая повсеместной трасянки), новые флаг и герб и даже членство в Организации Объединенных Наций, доставшееся по наследству от совковых времен.

И во всем собственные амбиции.

Дитрих-Штраус — первый посол Германии и вообще первый из приехавших сюда послов — был изумлен, когда принятый им лидер Народного фронта и депутат парламента Симон Поздний пятьдесят минут из отведенного на аудиенцию часа отчитывал его за то, что он поздоровался по-русски. Кроме русского, Дитрих-Штраус свободно владел семью языками и полагал, что у Германии с Республикой есть и другие проблемы...

Дудинскас познакомился с Дитрих-Штраусом совсем недавно: немецкий посол оказался однокашником господина Доневера. Побывав в Германии, Виктор Евгеньевич привез Дитрих-Штраусу «большой привет», после чего получил приглашение отобедать, а уже за обедом позвал посла в Дубинки. Тот с радостью согласился. Его радость стала понятной, когда они ехали по городу, и посол восхитился, увидев на окраине ансамбль Дворца спорта — с водоемами, водопадами и каскадами. Теперь уже не он, а Дудинскас был изумлен, узнав, что ничего такого послу не показывали. Вообще ничего не показали ни ему, ни другим послам: не додумались устроить для них даже простейшей экскурсии по городу.

— Ваши руководители очень гостеприимны, даже слишком, — говорил Дитрих-Штраус, — они сразу дают нам понять, что мы здесь не в гостях. Но почему тогда нам не разрешают купить дом под резиденцию?

Поселиться послам пришлось в совковых гостиницах с их полутюремными порядками.

— Это ничего, — к бытовым трудностям Дитрих-Штраус относился с юмором. — Зато американцам обещали выделить для посольства сразу два телефона! Мы теперь тоже можем от них звонить и даже передавать факсы. Правда, пока только через коммутатор... Министерства обороны.

...Ладно бы с языком, так нет, сразу во всем вспучились. Номер в зачуханном отеле — сто баксов, виза в Республику — сто баксов, «Наташа» на час — тоже стольник.

Впрочем, по мнению того же Дитрих-Штрауса, наша Наташа того стоит. За сто баксов она дарит не только совсем не провинциальные умения, но еще и Любовь, причем настоящую — с готовностью уже во второй раз (!) денег вовсе не брать, а следовать за клиентом куда угодно — лишь бы подальше и на всю жизнь.

...Деньги им нужно печатать самим, вывески поменять, улицы переименовать — у нас теперь свои герои, — Дудинскас раскручивал себя с возрастающим раздражением, забыв, зачем он здесь сидит.

С «огурчиками», как прозвали новые деньги, совсем запутались. Иностранцы, пытаясь расплатиться, прямо зеленеют. Все считается в советских рублях, но платится «огурцами», которые официально тоже называются рублями, о чем на них и написано, но по номиналу они считаются в десять раз дешевле (или дороже?), чем российские, зато в десять раз дороже (или дешевле?), чем на них значится, и которые к тому же именуются не деньгами, а расчетными билетами Госбанка...

Какому Доневеру можно объяснить, почему, скажем, нельзя просто изменить ценники? Зачем писать 1000, а помнить, что это 100, при этом сотней и расплачиваясь, но говоря, что это тысяча?

...Господин Балк по старой дружбе пригласил Мишу Гляка в ресторан. Разумеется, он хотел заплатить за ужин сам. И все время переспрашивал:

— Так сколько это будет по-нашему? Непонятно, что он имел в виду. Сколько в рублях, сколько в «огурцах» или сколько на самом деле? То есть в шекелях... Кончилось тем, что заплатил Гляк:

— С вами, недоразвитыми, пока разберешься, только намаешься...

— Ладно, — вздохнул Балк. — Приедешь в Иерусалим — с меня обед.

Миша Гляк прикинул, что капитал на сей раз он вложил правильно. Обед в Иерусалиме обойдется Балку в пять раз дороже. Водка-то здесь самая дешевая в мире, хотя иногда ее было и не достать.

...Собственно, понять растерянность Тушкевича можно. На него ведь не столько власть неожиданно свалилась, сколько ее обломки. Да и в случае с Дудинскасом у него была причина отказаться от встречи...

В «Артефакте» ремонтировали настоящий офис. За что отвечал Вовуля, правда, получилось у него не сразу. Туалет Дудинскас заставлял переделывать трижды. На четвертый раз взорвался:

— Иди в ЦК, — Владимир Алексеевич ошарашено уставился на шефа. — Ну, теперь в Верховный Совет, — поправился тот. — Посмотри, как там отделаны туалеты. Найди тех же рабочих, и пусть они нам устраивают такой же. Только поменьше...

— Понял, — обиженно кивнул Владимир Алексеевич, — туалет, как в ЦеКа. Чтобы культурно. Возвращается растерянный:

— Не понравится вам в том туалете. Все изменилось. Да и рабочих этих уже нет. Хоть увольняйте.

...В «цековском» туалете Виктору Евгеньевичу действительно не понравилось. Полдня он ходил по кабинетам, «попутно» заглядывал в туалеты и нигде не мог найти бумаги. Воспользовавшись журналистской корочкой, он проник на этаж самого председателя, который уже успел занять бывший кабинет Орловского, чем подтвердил преемственность. Бумаги не оказалось и там. Из чего Дудинскас и заключил, что профессорствовать или кричать в мегафон на митинге — это одно, а управлять государством — совсем другое. И дело не в отсутствии потребностей и даже не в привычке пользоваться газетой, а в том, что все надо уметь. Эту свежую мысль он при первом же случае и высказал перед телекамерой. У нас, мол, всегда так: чем больше демократии, тем меньше порядка.

Этот эпизод вставили в первый телефильм про Тушкевича. Разумеется, он на Дудинскаса смертельно обиделся.

Снять бы сейчас трубку прямого телефона и прямо поговорить...

 

глянув на подпись...

 

Вернувшись ровно через двадцать минут, Степан Сергеевич к столу прошел бодро, едва усевшись, дернул рычажок селектора.

— Через час, — глянул на часы, — у меня совещание по выпуску ценных бумаг. Прошу пригласить всех заинтересованных...

О чем эти двадцать минут Лонг разговаривал с премьер-министром, Дудинскас мог только догадываться. Но по решимости, вообще говоря, совсем не свойственной вице-премьеру, стало понятно, что на Капусту переданные ему аргументы Виктора Евгеньевича (а возможно, и само напоминание о его персоне) подействовали. Импульс сверху поступил весьма энергичный.

Лицензия была подписана заместителем министра развития экономики уже на следующий день. Правда, пока только временная, до конца года. Глянув на подпись...

Глянув на подпись, Дудинскас вздрогнул. В правом нижнем углу фирменного бланка Министерства развития экономики рядом с витиеватым росчерком стояла фамилия

Григория Владимировича Галкова. Да, да, того самого Галкова, секретаря горкома и несостоявшегося кандидата в народные депутаты.

Правда, расстроиться такому совпадению Виктор Евгеньевич не успел. Потому что, вручая лицензию, ему доверительно сообщили и то, что сказал Капуста, выслушав краткий доклад своего заместителя и председателя Госэкономплана.

А сказал он всего восемь слов.

— Спецзнак — говно. Особенно этот, остохреневший мне Коля Слабостаров.

Что теперь какой-то Галков! При таком отношении Капусты к Спецзнаку можно было уверенно начинать переговоры с господином Доневером.

 

разделяй и властвуй

 

Премьер-министр Михаил Францевич Капуста всегда выставлял себя мужиком свойским, от высокой политики далеким, житейских мыслей не стеснялся. Он знал, что если народный депутат рвется к микрофону и кричит, значит, он чем-то недоволен, чего-то ему не хватает. И это что-то нужно избраннику сразу дать: квартиру, машину из фондов или дачу, путевку в санаторий, должность...

«Не о лю'дях нужно думать, а о людя'х, не о народе-огороде, а о каждой морковке или редиске персонально».

Оппозиционно настроенных к нему депутатов Капуста сразу разделил «по интересам».

Наиболее сплоченной, хотя и без царя в голове, была, конечно, команда Народного фронта вместе с Симоном Поздним, которому все эти «тимуровцы», как Капуста их называл, дружно смотрели в рот, хотя, куда плыть, понимали плохо. Они постоянно рвались в бой.

Им Михаил Францевич и отдал чохом всю культуру, все образование, а заодно и все заботы о национальном возрождении. Он всегда знал, что от этой надстройки ничего не зависит. «Хотите определять судьбы отечества, — здраво рассудил Капуста, — флаг вам в руки!»

Флагом и новым гербом они с радостью и занялись. Ну еще созданием национальных классов в школах, переименованием улиц, новыми учебниками, восстановлением исторической справедливости и прочими в целом безвредными делами. Со спикером Тушкевичем сговорились, что по всем вопросам они выходят прямо на него.

Здесь Вячеслав Владиславович Тушкевич ощутил себя в полной мере. Экономику он не любил, а тут понял свою историческую миссию и с головой погрузился в заботы государственного переустройства, охотно оставив Капусте с его партийно-хозяйственным большинством разбираться с остальным, включая отношения с Москвой.

Этим Капуста и занялся. Жизненные университеты обучили его главному: выход — в России. А кому, кроме России, нужны все эти тракторы, телевизоры, станки и грузовики? У кого еще можно в обмен на это неконкурентное барахло взять все, в том числе и деньги?

Поделив таким образом заботы и сферы влияния, оба — и спикер парламента, и премьер-министр — вздохнули свободно.

Еще свободнее они себя почувствовали, когда удалось отсечь от Народного фронта этого эрудита и всезнайку Петра Огородникова, в начальной неразберихе сумевшего проскочить в председатели парламентской Комиссии по международным делам. Пришлось пожертвовать лакомым куском — должностью посла в Германии. Так фракция Народного фронта лишилась главного умника.

Петр Огородников перестал мешать настолько, что Капусте удалось провести в министры иностранных дел своего в доску Петра Ровченко, бывшего секретаря горкома партии по идеологии, первым из партийных сумевшего перестроиться, бесстыдно перейти на мову и вступить в уличную борьбу за депутатский мандат. Теперь он этот мандат с радостью сдал, оставив в память о себе избирателям пусть и не церковь, а построенный им в разгар предвыборной кампании пивной ларек.

Оставались еще разрозненные и всегда голодные «оппозиционеры по призванию», эти бузотеры, балаболки с улицы, пена «народной демократии». С их манерой выскакивать к микрофону по любому поводу — от абортов до ракет.

Подкормить и пригреть этих было несложно. В депутатских мандатах они видели прежде всего пропуск к кормилу, по простоте полагая, что кормило — это вовсе не руль на корме, а корыто, из которого кормят кормчих.

Среди «одиночек» заметно выделялись двое. Их Капуста называл «молодые волки». Дмитрий Волох и Виктор Столяр оба юристы, оба ораторы, работают под московских демагогов, но каждый себе на уме. Все они знают, обо всем свое, особое мнение; не сразу и поймешь, чего хотят. Капуста было попробовал подкатиться — предложил им Министерство юстиции, пока одно на двоих. Вакансий, мол, не так уж много, сами разбирайтесь, кто министр, кто первый зам. Оба обиделись. Знают себе цену.

К ним еще третий притирается: Шурик Лукашонок, выходец. Этот послабее, хотя тоже... С ним Капусте пришлось столкнуться на выборах еще в народные депутаты СССР. Выскочил, как черт из помойки, едва удалось отбиться. Но колхозник, он колхозник и есть. Ему дорасти до замминистра по селу — и ладно. На большее не претендует. А с этими двумя предстоит разбираться...

То ли дело — Коля Слабостаров по кличке Интервент.

 

вот тебе и «свободная» ниша!

 

Коля Слабостаров и стал одним из первых нардепов, кому Капуста кинул кость, начав с него, как с одного из наиболее оголтелых.

К беде Дудинскаса, костью стало новое ведомство, специально созданное под Колю Слабостарова.

Оказавшись в народных депутатах, Коля Слабостаров уже на первой сессии трижды выскочил к микрофону, что-то яростное прогавкал, критикуя правительство, трижды публично приложил самого Капусту, после чего пришел в кабинет премьера, уселся без приглашения и уставился.

— Чего ты хочешь? — прямо спросил Капуста.

Коля Слабостаров выложил ему проект создания в Республике новой отрасли.

При этом он облизывал пересохшие губы, как развратная девица.

«Может, педераст?» — мелькнуло у Капусты, но он тут же отогнал эту мысль по отношению к народному избраннику.

Создатель одного из первых в Республике кооперативов, Коля Слабостаров поднялся на производстве резинок для скрепления наличных купюр, признавал теперь только высокие технологии и не хотел прозябать. Он мечтал о полиграфии и печатать хотел не этикетки или открытки, а деньги и ценные бумаги. Ему нужна была бумажная фабрика, типография и «немножко» средств. За это он готов был никогда больше не подходить к микрофону.

Условия для Капусты были слишком просты, чтобы не соблазниться, тем более что должность Коля Слабостаров придумал себе сам.

Капуста выдергивал из оппозиции очередную «редиску» и при этом ничего не терял. Бумажные фабрики все одно простаивали из-за отсутствия сырья, типографий свободных было сколько угодно. Что до средств, то финансировать Капуста ничего не собирался и надеялся, что до этого не дойдет. Зная жизнь, он не сомневался, что с организацией новой отрасли Коля Слабостаров завязнет надолго, скорее всего, навсегда...

Так, пока Виктор Евгеньевич примерялся, у него появился соперник в лице Государственного комитета по производству денежных знаков, бланков ценных бумаг и иной защищенной от подделок полиграфической продукции, сокращенно — Спецзнак. Коля Слабостаров, его глава, отправился в заграничный вояж. За европейским опытом и установлением контактов.

Ездить в заграницу Коля любил. Отчего его и прозвали Интервент.

 

пути в европу

 

В Европе молодой представитель новой страны, член ее парламента и председатель государственного комитета специальных знаков Коля Слабостаров встречен был хорошо. Он представлял новый рынок. Производители ценных бумаг и оборудования, поставщики бумаги и новейших компьютерных технологий вились вокруг Слабостарова, как мухи над банкой с вареньем.

Его возили, кормили, поили, ему показывали и рассказывали. Наперебой предлагали образцы продукции, проекты фабрик, каталоги и проспекты оборудования. По его просьбе рассчитывали потребности нового государства, ему гарантировали поставки и сулили скидки. Он подписывал протоколы о намерениях, заявки и контракты, раздавал заказы и принимал подарки. Он красиво жил и хорошо питался. Уезжал, тепло прощаясь, увозя подарки и оставляя горечь разлуки, снова возникал, привозя радость встреч и вселяя надежды.

Появляясь дома, Коля Слабостаров докладывал премьеру Капусте о проделанной работе, показывал расчеты и проекты, просил денег.

Денег у Капусты не было, и Коля Слабостаров снова уезжал — подписывать контракты и раздавать обещания.

Через полгода Коля Слабостаров знал всю Европу, и Европа знала его.

Мир тесен, еще теснее мир производства ценных бумаг. Хочешь не хочешь, но их маршруты совпали. Везде, где Дудинскасу пришлось побывать, уже побывал Слабостаров. Везде, где побывал Слабостаров, Виктора Евгеньевича встречали настороженно и сразу принимались расспрашивать про Слабостарова. Интерес был совсем не праздный: поляки уже разработали по его заказу образцы приватизационных чеков, немцы подготовили расчеты по строительству в Республике предприятия, голландцы уже готовы были поставлять оборудование и ждали авансовых платежей... На все расспросы о конкуренте Дудинскас вежливо отвечал, что у них разные масштабы, а лично Слабостарова он знает плохо. Настороженность не проходила. Тогда он попробовал говорить, что знает Слабостарова хорошо. Настороженность стала возрастать. В конце концов Виктор Евгеньевич догадался говорить правду, что знает Колю Слабостарова очень хорошо, потому что его знают все — как прощелыгу и дурака. И только удостоверившись, что он и действительно так считает, фирмачи раскрывались. Доверительность наступала сразу, как только собеседники Виктора Евгеньевича узнавали, как хорошо он знает Слабостарова и как плохо он к нему относится.

 

из европы на «телеге»

 

Дома свою деятельность Коля Слабостаров начал с того, что накатал на Дудинскаса «телегу». Объявился, мол, частный самозванец, который у государственной отрасли отнимает хлеб. Выпускает продукцию вместо Спецзнака (!), деньги гребет, а качества не обеспечивает.

Первую же акцию, выпущенную «Артефактом» по заказу Шильдикова, он подверг строжайшей экспертизе. К «телеге» приложил разгромное заключение о том, что продукция «Артефакта» не соответствует общепринятым стандартам.

За «кустарщину» Боря Пушкин обиделся: выходило, что с бланками он свою родную фирму подставил.

Москвичи за свою продукцию обиделись еще больше. Заключение, подписанное Слабостаровым, они изучили и ответили, что эксперты у господина Слабостарова звон, конечно, слышали, но, откуда он, не разобрались. Коля Слабостаров не успокоился. Он сразу накатал в Минфин, что цены на свою продукцию Дудинскас необоснованно завышает.

Тут вышло еще смешнее.

Как раз в это время Дудинскас заключил договор с Минфином на изготовление тиража облигаций. Коля Слабостаров заявил, что он это сделает дешевле.

Виктора Евгеньевича вызвали:

— Что будем делать?

— Ничего. Пусть печатает, если у него дешевле. Зачем же грабить бюджет?

Печатная фабрика у Коли была, образец облигации тоже — поляки разработали. Не было только нумераторов.

Получив заказ, Коля Слабостаров пришел в Минфин просить на нумераторы деньги. В министерстве его не очень любили, как и всякого, кто клянчит деньги и пишет кляузы, поэтому денег ему не дали, зато посоветовали обратиться к Дудинскасу, чтобы тот пронумеровал у себя готовые бланки. Коля Слабостаров тут же дружески обратился, Виктор Евгеньевич тут же «дружески» не отказал. Правда, цена на нумерацию, которую он запросил, оказалась «ну совсем немного выше» той, за какую Коля собирался выполнить весь заказ. В Минфине посмеялись и вернули заказ «Артефакту».

 

два сапога пара

 

Написав очередную «телегу», теперь уже не только на «Артефакт», но и на Минфин, с чьего попустительства все происходит, и отправив ее спецпочтой под грифом «Секретно», председатель Спецзнака созвонился с Дудинскасом, они встретились, и Коля Слабостаров предложил Виктору Евгеньевичу дружить.

— Делить нам нечего. А валить друг друга бессмысленно. Коля Слабостаров глядел Дудинскасу прямо в глаза, руку жал по-мужски твердо.

— Тем более глупо друг друга закладывать. Потому что во всем государстве в этом деле только мы вдвоем и разбираемся... Ну, еще может быть, Георгий Викторович, — добавил он, увидев входившего в кабинет Станкова.

Не успел Дудинскас представить директору ЦЦБ своего «лучшего друга и нового партнера», как тот пулей вылетел. Извинившись, Виктор Евгеньевич вышел вслед:

— Чего психуешь?

— Как я понял, ты собираешься показывать производство? — возмущенно зашипел Станков.

— Разумеется. Дружить так дружить.

— Ты с ума сошел! Только этого козла в нашем огороде и не хватало! Неужели тебе не понятно, зачем он пришел? Но Дудинскас знал, что делает.

Колю Слабостарова волновали нумераторы.

Схватывал он быстро. Но понять, откуда они у Дудинскаса, никак не мог. Да еще дайзеровские, о чем всякий раз сообщалось.

Слабостаров знал, что печатная нумерационная машина (пусть хотя бы специальная секция к печатному станку) стоит минимум триста тысяч «зеленых»; сами нумераторы к ней — еще под сотню. Изготавливались они только по индивидуальному заказу, причем лишь одной фирмой «Дайзер», входящей в концерн Доневера. Знал Коля Слабостаров и то, что на их изготовление нужно не менее полугода. Со дня предоплаты. И изготавливать их никто не станет без оформления всех разрешений.

Коля Слабостаров был вовсе не идиот, он понимал, что ни таких денег, ни такого времени у Дудинскаса не было и быть не могло. Доподлинно знал Слабостаров и то, что, не имея лицензии, получить нумераторы, даже разместить заказ на их изготовление невозможно.

«Артефакт» тем не менее выполнял одну работу за другой, нумеруя всю свою продукцию.

Водя гостя по производству, Виктор Евгеньевич не без удовольствия наблюдал, как тот воровато стреляет по сторонам, схватывая детали и подробности... В полуподвале они вынуждены были остановиться у обитых листовой жестью дверей.

Дорогу им преградил милиционер с автоматом.

— Святая святых, — сказал Дудинскас, как когда-то ему Доневер. — Сюда даже меня не пускают. Здесь у нас финальная операция и упаковка. Режим особого учета и строгой секретности.

— Нумеруете тоже здесь? — невинно поинтересовался Слабостаров.

Дудинскас кивнул.

— У вас там «Дайзер»? Какая производительность?

— Шестьдесят тысяч листов в смену.

— Мне можно, — Слабостаров взялся за ручку двери. Автоматчик клацнул затвором.

Глянув на обескураженного председателя Спецзнака, Гоша Станков, ни на шаг не отстававший, хмыкнул и, успокоенный, отправился к себе.

Милиционера в своем ЦЦБ он увидел впервые.

С соблюдением режима у них дела обстояли неважно. Обязательная на таком производстве секретность, конечно, соблюдалась, но исключительно за счет того, что работали в ЦЦБ только свои. Тратиться на охрану и прочие режимные мероприятия до получения постоянной лицензии не имело смысла. А милиционера Виктор Евгеньевич «взял напрокат» за две бутылки.

Впрочем, как раз в эту комнату посторонних не пускали и в обычные дни. Раз в день, в начале смены, сюда под присмотром Ольги Валентиновны завозили тележку с тщательно пересчитанными листами. Раз в день, в конце смены, вывозили готовую продукцию, тут же у дверей старательно пересчитывая опечатанные упаковки...

 

«дайзер-станков»

 

В таинственной комнате за обитой жестью дверью стояло шесть конторских столов.

За ними сидели две бабули-пенсионерки и четверо студентов. У каждого был штемпельный нумератор, которым они вручную, как на почте, шлепали листки, вручную же переставляя цифры.

Каждый их них за час должен был пронумеровать четыреста семнадцать листков.

Таким образом достигалась производительность до двадцати тысяч бланков в смену. За три смены как раз и выходили те самые шестьдесят тысяч. Желающих сколько угодно: работа непыльная и оплачивалась хорошо.

За секретность — надбавка.

Стоил каждый нумератор около десяти рублей за штуку. И купил их Гоша Станков сразу целых двадцать штук в магазине канцтоваров и оргтехники на улице Чехова в Москве. Отдал за них почти всю свою первую зарплату, получив которую, он отпросился на два дня в столицу навестить сына.

Вернувшись, Гоша Станков пришел к Дудинскасу, плотно прикрыл дверь, прижав указательный палец к губам, заговорщицки произнес:

— Т-с-с!..

И вытащив из спортивной сумки все двадцать нумераторов, выставил их на стол шефа.

— Между прочим, — сказал он, — эти хреновины производит все та же фирма «Дайзер». У них, оказывается, тоже бывает ширпотреб — вроде кастрюль, которые клепают на наших оборонных заводах.

Выслушав восторги приятеля, Гоша Станков произнес:

— Это тебе, старик, в память о тех злосчастных хлопушках.

— Два сапога пара, — сказал Коля Слабостаров, когда уходил из «Артефакта». — Если вместе, если мы с тобой...

Он и вообразить не мог, что все его «телеги», включая последнюю, с грифом «Секретно», уже лежали у Дудинскаса в столе.

 

третьим будешь?

 

Тем не менее дружить со Спецзнаком Виктор Евгеньевич был готов.

Приглашая господина Доневера и надеясь создать с ним совместное предприятие, третьим в компанию он намеревался позвать Спецзнак. Господин Доневер должен был дать деньги и торговую марку, Дудинскас — создать предприятие и наладить его работу, Слабостаров — обеспечить официальное прикрытие и пакет заказов.

— А прибыль? — спросил Коля Слабостаров, едва выслушав предложение Виктора Евгеньевича.

— Прибыль мы уж как-нибудь поделим. Поделить всегда проще, чем заработать.

Слабостаров насупился. Вообще предложение ему понравилось. Но чего это на него так наседают?

— Руководил бы ты себе отраслью на здоровье, — уговаривал Дудинскас, — таскал бы вместо меня начальникам альбом с образцами, а к нам направлял заказы. Тут мы бы тебе спокойненько зарабатывали на содержание аппарата.

Слабостаров колебался.

— И на хлеб, — сказал Дудинскас. — Разумеется, с маслом.

— С маслом? — Слабостаров поднял взгляд.

— И с икрой.

Уже было согласившись, Коля Слабостаров заподозрил подвох.

«Калі ён угаворвае, што мне гэта карысна, дык альбо брэша, альбо яму яшчэ карысней,» — подумал он на родном языке. Он был, как все в этом «краю огурцов», крестьянский сын и вырос не где-нибудь, а на безбрежном болоте, что восточнее Буга и западнее Днепра, поэтому был хитрован.

Хапнуть-то ему хотелось, но чтобы без Дудинскаса, а самому.

 

Глава 5

 

в центре европы

 

Президент концерна господин Доневер прилетел на собственном самолете. Визитов такого уровня сюда, в молодое государство, еще не бывало... Ценные бумаги и их производство, оборудование для полиграфии, спецбумага, технологии компьютерной графики. Заводы и филиалы в Голландии, Бельгии, Германии и Польше, в Гонконге и в Китае... По рейтинговому исследованию, незадолго до этого опубликованному в московском «Коммерсанте», Дариел Доневер входил в двадцатку наиболее влиятельных бизнесменов мира. Или Европы.

Сопровождать высокого гостя поручили министру развития экономики Куренкову.

Даже среди министров совковой поры он выделялся неприятием частной инициативы. А господин Доневер накануне визита напомнил через помощника, что они намерены иметь дело только с частной фирмой. От правительства требовались лишь «моральная поддержка» и банковские гарантии. В крайнем случае (на чем настаивал Дудинскас, имея в виду Спецзнак) государство могло войти в долю, но не более чем тридцатью процентами.

Накануне Куренков позвонил, что он заболел расстройством желудка, отчего встречать и сопровождать господина Доневера будет не он, а его заместитель, который курирует Спецзнак. А фамилия заместителя Галков.

— Да вы его хорошо знаете. Именно Григорий Владимирович, тот самый... Он и лицензию вам подписал. К слову, я вас поздравляю.

— Можете ли вы представить себе, — от досады чуть не сорвал голос Дудинскас, — как должен был бы обосраться на вашем месте любой ненавистный вам частник, чтобы позволить себе не явиться в аэропорт?! Насколько ему должно быть все до фени? Чтобы вот так спихнуть дело на этого, этого...

 

о пользе тирольских пиджаков

 

Господина Доневера встречали в новом аэропорту, который поражал размахом и запустением. По безлюдным залам гулял ветер.

Международный аэропорт строили с большой помпой. По замыслу создателей, он должен был стать центральным в Европе перекрестком, где пересекались бы воздушные пути Востока и Запада. Но никто ни на Востоке, ни на Западе об этом почему-то не знал, и в тот день весь аэропорт принял один десятиместный самолет с господином Доневером, его переводчиком, консультантами и охраной.

По настоянию Виктора Евгеньевича, господина Доневера повезли в город на старой огромной и роскошной, как резиновая калоша, «чайке» с хромированными молдингами и фарами.

Допотопная и тяжелая колымага господину Доневеру понравилась, особенно после того, как он узнал, что такие машины еще в конце пятидесятых в народе прозвали членовозами. Он тут же изъявил желание сфотографироваться, что и проделал, усевшись за руль и выставив навстречу объективу кулак с восторженно оттопыренным большим пальцем.

Дудинскас сообщил гостю, что эта машина из его коллекции. И что находятся они, между прочим, не где-нибудь, а в самом центре Европы. Господин Доневер связь уловил:

— Правильнее было бы сказать, «в центре земли». Мне кажется, центр земли всегда именно там, где находитесь вы, господин Дудинскас... Но где же ваш восхитительный тирольский пиджак? И почему нас не встречает господин Слабостаров?

Из-за пиджака они как раз и познакомились, из-за Слабостарова нашли общий язык.

Дудинскас оказался в Германии вместе с профессором Ягодкиным и по его рекомендации. Они участвовали в работе Всемирного конгресса международной организации «Партнерство и содружество», проводимого под патронажем господина Доневера, русский вариант книги которого под таким же названием Ягодкин редактировал.

В старинном замке неподалеку от Ганновера президент Германии фон Вайцзеккер давал для участников конгресса обед. Виктор Евгеньевич, оказавшийся на таком высоком приеме впервые, надел свой любимый зеленый пиджак с деревянными пуговицами, к тому же он курил трубку. Господин Доневер также покуривал трубку и обожал тирольские пиджаки, которые тоже надевал не всегда к месту — мог себе позволить.

Узнав, откуда Дудинскас, он сразу спросил его про Слабостарова. К концу вечера они были друзьями, тем более что Дудинскас, как он скромно выразился, уже подумывал заняться производством бланков ценных бумаг и собирался заполнить своей продукцией весь восточный рынок.

— Давайте вместе, — пошутил он. Доневер рассмеялся, как ребенок, и пригласил господина Дудинскаса посетить одну их своих фирм.

 

двойная игра

 

— Как я понял из вашего последнего письма, вы категорически настаиваете, чтобы третьим участником нашего совместного бизнеса стал ваш государственный концерн Спецзнак, возглавляемый нашим «общим другом» господином Слабостаровым? — по-немецки спросил Доневер, когда «чайка» тронулась в сторону города. — Но есть ли у него что-нибудь за душой?

Нет, Дудинскас вовсе не настаивал.

— Ничего за душой у них нет, ничего сами они делать не умеют, — сказал он. — Денег у них тоже нет. Но Спецзнак — это госструктура, то есть крыша...

— What is krisha? — спросил Доневер по-английски.

— Крыша — это непереводимо. Это когда сверху тебя прикрывают от наездов. Впрочем, «наезд» — это тоже непереводимо.

— Я переведу как лобби, — сказал переводчик.

— Кроме того, с помощью Спецзнака мы сможем подгрести под себя заказы не только частных фирм, но и всех государственных...

— Монополия, — сказал переводчик. Доневер задумался.

— Почему господин Слабостаров так не хочет, чтобы у вас с нами получилось? — спросил господин Доневер, когда они уже подъезжали к первым городским постройкам.

— А почему вы так не хотите иметь дело с государством?

— С этим государством, — уточнил Доневер. — Как вы знаете, в нашем концерне доля государства весьма значительна.

— Хорошо, пусть с этим.

— У меня нет оснований ему доверять. Вот вы собираетесь производить ценные бумаги и даже дензнаки на экспорт...

— Это не я. Это Слабостаров.

— Хорошо, пусть Слабостаров. Неужели вы надеетесь, что у вас кто-нибудь станет размещать заказы? Ведь вы — государство фальшивомонетчиков. Вы не задумываясь включаете печатный станок и выпускаете ничем не обеспеченные деньги, причем тайно, обманывая своих. Кто помешает вам обмануть чужих и напечатать себе лишний миллиард другой валюты? Нет... Я еще могу поверить Дудинскасу, потому что вы лично мне симпатичны, и мне кажется, что мы с вами сумеем выбрать какой-то безопасный вариант отношений... Раз уж я здесь и деваться некуда... Но я не могу поверить господину Слабостарову. За ним — государство жуликов и временщиков, у которого давно уже нет никакой морали. Но без морали нельзя достигнуть подлинного успеха в любом бизнесе. Это, между прочим, основной тезис моей новой книги. Доневер снова замолчал. Потом спросил:

— Разве вы не знаете, что господин Слабостаров ведет с вами двойную игру?

Дудинскас знал. С месяц назад прилетала рабочая группа для подготовки визита господина Доневера. Желая продемонстрировать прочность своего положения и готовность государства оказать поддержку, Дудинскас на первую же встречу пригласил Колю Слабостарова, представив его как своего партнера.

Назавтра за обедом руководитель рабочей группы господин Пауль, шеф восточной службы концерна, неожиданно прямо спросил:

— Почему господии Слабостаров так плохо о вас отзывается? Ссылаясь на мнение своего министра господина Куренкова, он уверяет, что в таком темном омуте, как ваша фирма (на самом деле Коля Слабостаров сказал «в частном болоте») не могут «водиться караси». Он попросил передать это мнение господину Доневеру.

Ничего иного Дудинскас и не ожидал, хотя и удивился, что Слабостаров проявил себя так сразу. Поблагодарив господина Пауля, Виктор Евгеньевич поспешил его успокоить. Он не сомневается, что, втянув Колю Слабостарова в сотрудничество, сумеет его поставить на место.

Об этом же он и сказал сейчас господину Доневеру. Тот в ответ только пожал плечами.

 

кто же начинает с принципов!

 

Уже по дороге из аэропорта господин Доневер счел необходимым предупредить господина Дудинскаса, что вкладывать сюда деньги его концерн не собирается. В лучшем случае они намерены лишь помочь Дудинскасу наладить дело самому. Не стоит обнадеживаться.

— Учтите, у нас есть принципы, которым мы никогда не изменяем.

Виктор Евгеньевич оказался за границей в сорок три года, приехав в немецкий город Брауншвейг по частному приглашению своей школьной пассии; ее звали Элен, хотя раньше она была просто Ленкой. Оказавшись на Западе, Дудинскас был унижен и оскорблен. Прилавки магазинов ломились, в ресторанах и днем горели свечи, а он не мог позволить себе пригласить свою подругу на обед. В присланном ему приглашении она брала обязательство обеспечить ему питание и жилье. Он писал книги, снимал фильмы, был лауреатом разных премий, а Елена служила библиотекарем. В школьные годы они промышляли пятнашками, которые Дудинскас умело извлекал из телефонных автоматов, пока Ленка делала вид, что кому-то звонит. За час «работы» набиралось на кино и даже на маникюр. Дальше Дудинскас карабкался, не жалея себя, она, сразу после школы уехав с матерью, вышедшей замуж за немца, жила тихо, старалась поменьше трепать себе нервы... Тем не менее не он, а она могла оплатить обед. В приличном ресторане всей его наличности хватило бы только на кофе. В той же поездке Виктора Евгеньевича, журналиста, представили одному из министров Западного Берлина. Тот изучал русский, мечтал поехать в СССР и был рад пообщаться с Дудинскасом как с носителем языка. Потом он позвонил Элен и попросил передать ее другу господину Дудинскасу, что ему хотелось бы с ним еще разок-другой встретиться, но только чтобы господин Дудинскас при этом не слишком обнадеживался и не рассчитывал на ресторан.

Встретились в гостях у друзей Элен. Виктор Евгеньевич выбрал момент и пригласил министра приехать в Советский Союз всей семьей.

— Приезжайте, — сказал Дудинскас, попросив Элен переводить и проследив, чтобы перевод был всеми услышан. — И я обещаю вам, что каждый день у вас на столе будет все то, что вы всю свою жизнь видели только в магазинах.

Министр приехал, и сатисфакция состоялась. Виктор Евгеньевич повез их в колхоз с нелепым названием «Память Ильича», где друг Дудинскаса председатель колхоза Леша Орел угощал их свежезапеченными бычьими яйцами. В Таллинне они плавали на спортивной яхте, угощались икрой спецпосола — не черной и не красной, а желтой форелевой, с икринками размером с кукурузное зерно. Они слетали в Тбилиси, где тарелки на столе выстраивались в пять этажей, а вино черпали из огромных, врытых в землю глиняных квири.

У несчастных немцев от избытка впечатлений кружилась голова, а от деликатесов их просто тошнило.

Все это Виктор Евгеньевич, известный журналист, писатель, киносценарист, в совковых условиях — элита, всегда мог. К тому же имея множество высокопоставленных друзей. Но он страдал из-за того, что все это было чужим. Он и в бизнес пошел из-за того, что хотелось не ощущать себя нищим и что-то значить не только в совке, но и за его пределами. Кое-чего он достиг, но сейчас, встречая того же Дариела Доневера, он ясно понимал, что никакая они не ровня.

— Принципы — это не то, с чего начинают отношения, а то, к чему приходят в итоге, — сказал Дудинскас, сдерживая бешенство. — В девятом классе я был безумно влюблен.

Моя девушка заявила, что не может мне позволить ничего такого, потому что у нее принцип — до женитьбы не давать. Тогда я и подумал, что принципы — это то, с чем надо бы завершать жизнь, а не начинать ее...

— Ну и чем закончилась эта история? — улыбнулся Доневер, внимательно выслушав перевод, но не обидевшись.

— Очень скоро у меня появилась другая девушка, она была более сговорчивой; с ней у нас получилось совсем неплохо для начала... Еще и потому неплохо, что до женитьбы у нас дело не дошло.

Господин Доневер усмехнулся. Как ни странно, ему нравился такой разговор. Ему вообще многое нравилось в этом новом русском со странной литовской фамилией, так не похожем на любого из его западных коллег. Ну, например, то, как далеко он зашел в своем бизнесе, по всей видимости, ни разу не задавшись вопросом: «Зачем?» — без ответа на который ни один нормальный человек на Западе не сделает даже первого шага...

В Ганновере они много разговаривали об этом. Господин Доневер считал: так нельзя. Нельзя начинать дело с покупки шестисотого «мерседеса», как это делают в России. Нельзя за все сразу хвататься. Еще без штанов, а уже музей...

— Вы увидите, как это делается, — упорствовал Дудинскас. — Приезжайте!

Помощник Доневера и его консультант по Восточной Европе господин Либерман пытался Виктора Евгеньевича остановить:

— Для чего вы ему выкладываете все свои завиральные замыслы? Кому здесь интересен этот ваш «Ноев ковчег» и все ваши рассуждения о демократии и колбасе!

Он даже отказывался переводить:

— Господин Доневер никуда не поедет. Он же не сумасшедший и не станет давать деньги на серьезное производство людям, которые выпускают книжки, строят ветряки, коптят окорока, да еще собираются лепить из глины горшки и плести лапти...

Но господин Доневер приглашение принял. Он приехал, чтобы своими глазами посмотреть, что такое новый восточный рынок.

К своему удивлению, он увидел людей, которые хотят жить. Отчего за все и хватаются, правда, вкалывают руками и головой там, где во всем мире уже давно работают деньги.

 

никуда не денешься

 

— Наш город — подлинная европейская столица, это город широких проспектов, просторных площадей и величественных современных ансамблей, — сказал Галков с гордостью человека, приложившего руку.

Господин Доневер согласно кивнул.

Почувствовав внимание гостя, Галков позволил себе исторический ракурс:

— Все остальное снесли фашисты... Доневер вздрогнул. Когда? Когда это было?

— Из старых зданий осталось только пять, — продолжал Галков защищать отечество. В том смысле, что замолчать историю никому не удастся.

Они ехали осматривать площадку под строительство Центра ценных бумаг — Доневеру название ЦЦБ понравилось, он сразу предложил его не менять. Тем более что по-английски звучало вполне неплохо: «Секьюрите Сентре».

Едва увидев физиономию бывшего первого секретаря горкома партии, Дудинскас понял, что никакого дела с Доневером у него уже нет. Не станет господин Доневер с ним что-либо создавать совместно, увидев подлинное лицо оказываемой «Артефакту» государственной поддержки.

В том, что Григорий Владимирович свое личико покажет и как-то проявится, Дудинскас не сомневался.

— Иностранцев наш заново отстроенный город поражает чистотой, — продолжил Галков очередной фразой из путеводителя, написанного когда-то по его заказу.

Господин Доневер, чистой воды иностранец, вынужден был согласиться. Город производил на него такое же впечатление, как и аэропорт. Большой и пустынный.

— Сколько же здесь жителей? — спросил господин Доневер, иронично поглядывая по сторонам.

Точно так же сегодня утром, усевшись за руль «нивы» Дудинскаса («Можно попробовать?») и надавив на педаль газа, он спросил:

— Сколько в ней сил?

— Восемьдесят, — сказал Дудинскас. — Это лучшая советская автомашина.

— Где они, эти силы? — спросил Доневер, дожимая газ до отказа, на что «нива» отреагировала без всякого энтузиазма. — С таким мотором она должна бы летать.

Городом Галков гордился, как и положено первому в нем человеку, пусть и в прошлом.

— Население уже почти два миллиона. При самой высокой в Европе рождаемости, — произнес он это так, будто высокий уровень рождаемости зависел именно от него. — По приросту населения даже среди городов бывшего Советского Союза наш город — рекордсмен.

Не дождавшись восхищения, Галков надавил:

— Вы все-таки обратите внимание, как вокруг чисто.

Была суббота, около полудня. По пустынному проспекту ветер гонял бумажку, оброненную кем-то две недели назад.

— Отчего же здесь может быть грязно? — сказал Доневер. «Городской мусор — это все же продукт цивилизации», — подумал Дудинскас, вспомнив, как поразил его своей замусоренностью Париж. Бурлящие толпы повсюду оставляли за собой обертки, пакеты, банки из-под колы, бутылки. Ранним утром нарядные, как танцоры, негры-мусорщики набивали отбросами яркие пластиковые пакеты, красиво, как в танце, закидывая их в забрала мусоровозов, похожих на огромных навозных жуков. К полудню город снова утопал в горах мусора.

— Мне кажется, здесь никто не сорит, — сказал Доневер, словно угадав его мысли. — По-моему, здесь никто просто не выходит на улицу.

В отместку заносчивому миллиардеру Галков настоял, чтобы осмотр столицы завершился посещением Дома-музея Первого партийного съезда.

— Это история, — Галков пресек попытку Доневера уклониться. — Поймите же вы наконец! От этого вы все, господа империалисты, никуда не денетесь.

Господин Доневер уже давно понял. Он даже спорить не стал: деваться от этого им всем действительно некуда.

Еще больше он понял, когда выяснилось, что никакого музея уже нет, а в бывшем Домике Первого съезда цинично разместился кооператив по продаже импортных мебельных гарнитуров, о чем бывший секретарь горкома, оказывается, не знал...

— Вы кем работаете? — через переводчика спросил его господин Доневер и не стал дожидаться ответа: этим вопросом он закончил разговор.

 

хочется жить

 

В Дубинках господину Доневеру понравилось. Они приехали сюда во второй половине дня, прихватив с собой Дитриха-Штрауса, немецкого посла в Республике (друга студенческих лет господина Доневера) и посла Республики в Германии, недавно назначенного, но еще не получившего агреман Петю Огородникова (друга студенческих лет Дудинскаса).

«Ваше превосходительство господин посол», — обращался Дудинскас к приятелю по протоколу, смакуя непривычное словосочетание.

К приезду высокого гостя в Дубинки приволокли взятую на киностудии карету. Кортеж из двух машин милицейского сопровождения с включенными мигалками, «нивы» Дудинскаса, «чайки» с господином Доневером, микроавтобуса с его свитой и двух черных посольских лимузинов с дипломатическими номерами и государственными флажками на капоте подрулил прямо к мельнице. Здесь (по сценарию) всех встречал хлебом-солью Вовуля («хозяин») со своей новой молодой женой. Господин Доневер расцеловал жену Вовули и самого Вовулю, хотя и не совсем понял, кто они такие, что ясно стало из того, что расцеловал он и стоявшего рядом с каретой колхозного конюха Ваську. Забрав у него кнут, господин Доневер тут же вскарабкался на облучок и въехал в Дубинки, размахивая кнутом и поглядывая с верхотуры по сторонам.

Осматривал он все придирчиво и увлеченно, бревенчатые стены в доме Дудинскаса даже ощупывал. За столом, ко всеобщей радости, «отвязался» и принял вполне основательно, нажимая преимущественно на самогон и закусывая соленым огурцом с медом.

До поздней ночи в доме Дудинскаса играла гармошка, орались частушки, причем не только советские и на мове, но и на немецком, да такие, каких господин Доневер никогда дома не слышал. Немецкие блестяще исполнял Петя Огородников, чем потряс господина Доневера. Он же и переводил. При этом гости по-немецки раскачивали подвешенные на цепях лавки, а господин Доневер в подаренных ему лаптях лихо отплясывал. И даже соревновался с Дудинскасом, кто кого пересвистит, по-хулигански сунув в рот сразу четыре пальца.

Не участвовал в веселье только его главный охранник, белокурый и голубоглазый юноша с тонкими пальцами. То и дело он выходил во двор и озабоченно поглядывал по сторонам.

Прошлой осенью, за строгим европейским ужином в гостиной загородного дома господина Доневера, неподалеку от Ганновера, они любовались закатом за большим, во всю стену окном с видом на озеро. Приборы и посуда были из белого серебра, играли Шопена, живой звук; сдержанный хозяин ел только дыню, отрезая кусочки от ломтика на тарелке и медленно жуя, пил он только минеральную воду without gas. Едва стемнело, как позвонил главный охранник, видимо, этот же, и попросил жену господина Доневера распорядиться, чтобы задернули штору.

— Какого черта! — шутливо возмутилась хозяйка дома. — Пусть будет виднее. Целиться удобнее, по крайней мере, попадут именно в него.

Перед застольем пошли к кринице.

На старых кладках с кривыми жердями поручней и прогнившим настилом господин Доневер приотстал от компании и надолго замер, глядя на замшелые дубовые сваи в черной, со взбитыми клочьями пены, воде, затененной листвой склоненных над ней ив. За ними его взору открывалась река, ее плавный изгиб, где она как бы застывала, готовясь ринуться в собранную сваями горловину. Чуть дальше виднелась просторная, залитая закатным солнцем поляна со стожком — к ней спускался заброшенный сад, из-за крон которого, черных в контрастном свете, блестела крытая цинком новая крыша дома, похожая на озеро, вдруг взмахнувшее крылом.

Аист над мельницей планировал в безумной тишине.

Точно так же стоял здесь двадцать лет назад Дудинскас, впервые оказавшись в этой деревеньке без названия, куда он приехал еще молодым литератором, спасаясь от городской суеты и суматох, чтобы купить здесь за бесценок (шестьсот пятьдесят рублей, дешевле, чем шкаф из гарнитура) хатку-развалюху, и еще ничего не зная, даже не подозревая о великой историчности этих мест и тем более об их роли в его судьбе, но испытывая чувство, будто бы он здесь родился и вырос и никогда отсюда не уезжал, а только и отлучился ненадолго, чтобы встретить у кладок приехавших в гости друзей...

Дариел Доневер вздохнул и повернулся к Дудинскасу, присевшему на ствол наклонившейся к воде ивы.

— This is very beautiful. Really wealthy, — сказал Дариел Доневер по-английски. — Wonderful area. It seems to me, that only here you can taste the sense of life. In this sense you are a very rich person.

Так иностранный миллиардер Дариел Доневер окончательно утвердил местного горе-помещика в решении: сделать здесь музей, необыкновенный, «живой», мало того, добиться его окупаемости, то есть вырваться. И никогда отсюда никуда не уезжать.

 

аудиенция

 

Назавтра господина Доневера принял глава государства Вячеслав Владиславович Тушкевич. Несмотря на занятость.

Прибыли на пятый этаж бывшего здания ЦК на улице Фридриха Энгельса в полном составе, включая обоих послов. Выглядели все хорошо, хотя почти не спали. В приемной к ним присоединились Месников с Куренковым, еще несколько высокопоставленных чиновников. К удовольствию Дудинскаса, ни Галкова, ни Слабостарова среди них не было.

Расселись за длинным столом для совещаний. Уместились в один ряд вдоль стены с окнами.

Виктор Евгеньевич огляделся с интересом. В этом кабинете он не однажды бывал при Орловском. Не изменилось почти ничего, разве что мебель заметно обветшала да вместо генсека на стене появился цветной портрет первопечатника Франциска Скорины.

Вошла секретарша в мягких домашних тапочках и подала кофе. Кофе был плохой и уже с сахаром, чашка Дудинскасу досталась с отколотым краем.

Тушкевич опоздал минут на пятнадцать, он вкатился стремительно, насколько это было возможно при его тучноватости и широких брюках, не очень хорошо отутюженных и приспущенных, как шаровары. Едва кивнув, уселся за середину стола, напротив гостей. Помощник тут же положил перед ним папку. Вячеслав Владиславович погрузился в чтение. Это должно было подчеркнуть занятость главы государства, а собравшихся поставить на место.

Удивленно уяснив по бумагам, кто здесь и зачем, Тушкевич встал и, обойдя стол, снова стал здороваться — теперь уже с каждым радушно. Дудинскаса даже узнал и, пожимая ему руку, укоризненно покачал головой: «Все злопыхаете? От вас не ожидал...»

— Я надеюсь, господин... — Поспешив на свое место, Вячеслав Владиславович заглянул в папку, но, не разглядев без очков фамилии гостя и не расслышав подсказки Месникова, нашелся: — Я надеюсь, господин президент, вы уже составили первые впечатления о государстве, с которым вы, как я полагаю, хотели бы иметь дело. Ну и как?

— О да, господин председатель, и господин Дудинскас нам в этом помог! Вчера мы побывали в его поместье. Должен вам признаться, что вечер, проведенный в этой крохотной деревушке, дал мне для постижения возможностей вашей Республики, может быть, больше, чем все предварительные консультации и вся моя предыдущая жизнь.

Тушкевич посмотрел недоверчиво, хотя в правду сказанного нетрудно было и поверить: ну сколько в своей жизни господин Доневер думал про Республику?

На Дудинскаса Вячеслав Владиславович посмотрел с удивлением. Про то, что тот теперь помещик, он и не слыхал. Хотя что-то в газетах попадалось...

— Позвольте мне, господин Данавар, выразить искреннюю заинтересованность в развитии наших деловых связей. При этом Республику мы с вами должны рассматривать как мост в пространство СНГ.

— О, безусловно, — согласился господин Доневер. — И это требует от сторон глубокого взаимного ознакомления...

О деле не говорили. Глава государства очень спешил. Экономика, производство — епархия Совмина, а он лично занимается только государственным переустройством и вопросами внешней политики.

Зато, выслушав приглашение господина Доневера посетить Германию, чтобы на месте познакомиться со структурой и работой их концерна, Тушкевич тут же попросил помощника посмотреть, что там у нас в графике планируемых встреч и поездок. Тот сразу вышел. Вернувшись, склонился к шефу и тихо доложил:

— Пока ничего... Тушкевич кивнул.

— Очень возможно, что ваше предложение будет принято. Если не вмешаются непредвиденные обстоятельства...

— Попутно вы могли бы принять участие в работе II Всемирного конгресса, проводимого нами в рамках программы «Партнерство и сотрудничество», — сказал Доневер. — Наряду с главами ряда европейских государств.

Тушкевичу поехать захотелось. Смущала только некоторая неофициальность, какая-то несерьезность происходящего. Как сюда затесался этот новоиспеченный помещик Дудинскас?

— Планировалось выступление бывшего президента СССР Горбачева. Но теперь, когда ваш город стал столицей нового образования, кажется, это называется Союзом Нерушимых Государств, может быть, эту миссию согласитесь взять на себя вы? Такое нам представляется более уместным...

Тушкевич зарделся.

 

отступая от принципов

 

Что до незыблемости принципов, с предупреждения о чем господин Доневер начал, едва ступив на эту землю, то здесь все вышло точно по Дудинскасу.

Вот письмо, вскоре после отъезда господина Доневера присланное им Тушкевичу вместе с официальными приглашениями на конгресс.

«Многоуважаемый господин Тушкевич!

Первым существенным шагом партнерских отношений с вашей Республикой для нашего концерна могло бы стать создание современного, оснащенного по последнему слову специальной полиграфии дочернего предприятия для производства денежных знаков, бланков ценных бумаг и иной продукции в соответствии с международными требованиями и стандартами.

Таким образом, отступая от принципа нашего концерна, я стремлюсь к созданию здесь образцового предприятия по европейским стандартам и к приведению его в полную работоспособность.

Действующее предприятие мы, по стандартам западных программ инвестиций, намерены передать в аренду хорошо известному Вам господину Дудинскасу на условиях, которые мы еще должны определить. Тем самым мы даем господину Дудинскасу возможность, работая под нашей маркой с прибылью, экономить капитал для последующего выкупа предприятия.

Я убежден, что результативное производство продвинет нас дальше в совместных усилиях по развитию деловых связей.

Я прошу Вас поддержать меня в этом предложенном здесь подходе.

С дружеским приветом, почтением и надеждой встретиться на конгрессе

Дариел Доневер».

Таким образом от своих принципов господин Доневер отказался. Но до «женитьбы» дело не дошло.

 

предательство

 

Для пущей верности вопрос о создании закрытого акционерного общества с иностранным капиталом и предприятия «Security Centre» Степан Сергеевич Лонг решил вынести на рассмотрение правительства.

По его поручению проект постановления Совета Министров, подготовленный Дудинскасом, был согласован со всеми будущими участниками ЗАО. Оставалось только еще раз окончательно все обсудить и доутрясти. Слабостаров, казалось, был счастлив, так как возглавить ЗАО, естественно, предлагалось ему. Ему и было поручено докладывать.

В зале заседаний Дома правительства собралось человек сорок, включая и представителей господина Доневера. Вел совещание Лонг.

Окинув взглядом присутствующих, исключительно для формы уточнив, все ли знакомы с сутью дела и с проектом постановления, Степан Сергеевич предложил обойтись без доклада, чтобы, не теряя времени, сразу перейти к обсуждению неясных деталей. В целом-то все понятно...

Но оказалось, что непонятно как раз в целом.

Не успел Лонг закончить преамбулу, как слово потребовал руководитель отрасли и народный депутат Коля Слабостаров.

— Позвольте спросить собравшихся, кому и зачем все это нужно? — начал Слабостаров, выходя к трибуне.

От неожиданности Лонг опешил и недоуменно посмотрел на Дудинскаса. Тот тоже ничего не понимал. Все ведь оговорено. Виза Слабостарова на проекте постановления стояла первой. В зале растерянно зашумели.

Но Слабостаров был невозмутим.

— Для чего, скажите, нам понадобился какой-то иностранный концерн? — Он повернулся к Лонгу. — Знаю, как вы ответите. Ради денег на развитие отрасли, которых у нас нет? — Коля Слабостаров повысил голос. — Но деньги-то как раз есть!

Он многозначительно помолчал, дожидаясь, пока до всех дойдет смысл сказанного.

— Мы тут немножко поработали, разослали запросы по ведомствам, получили от них заявки, определили потребности... Так вот, если посчитать все, что мы получим за выпущенную нами по собранным заявкам продукцию, то хватит на все. И еще останется. Без всякого Доневера, хотя для некоторых, — тут он выразительно посмотрел на Дудинскаса, — из сидящих в зале он и является непосредственным другом... Но истина, как говорится, дороже. И государственные интересы, раз уж мы призваны их защищать... — Слабостаров глянул в сторону своего непосредственного начальника.

Замминистра Галков одобрительно закивал. Он думал, что председатель Спецзнака — полузащитник, а тут выходит, что вырос в нападающие, недаром его зовут Интервентом.

Коля Слабостаров распалялся, как на митинге. Недоумение возрастало. Где же он раньше-то был? Или вдруг наступило прозрение? Недоумение собравшихся Слабостарова только заводило.

— Вы посмотрите, что получается! С одной стороны, наш уважаемый бизнесмен Дудинскас, пользуясь поддержкой членов и руководителей правительства, добивается, чтобы ценные бумаги не печатали за рубежом...

Это было правдой. И Степан Сергеевич Лонг смутился. Уж он-то знал, что совсем недавно Виктор Евгеньевич добился постановления, запретившего размещение заказов на изготовление всех видов бланков за границей. Это экономило бюджету немалые средства, но вместе с тем помогало Дудинскасу создавать коридор, по которому все заказы направлялись в «Артефакт». Векторы интересов государства и фирмы, таким образом, совпадали — правило, от которого

Виктор Евгеньевич старался не отступать. То, что выгодно «Артефакту», должно быть выгодно всем.

— С другой стороны, — продолжал Слабостаров — тот же Дудинскас настойчиво тянет сюда иностранную фирму. Зачем?

Здесь Коля Слабостаров выдержал паузу. Перед тем как деловито забить последний гвоздь в крышку гроба, куда он уже уложил их «совместный» проект.

— Все очень просто, и в своем письме Тушкевичу господин Доневер даже не скрывает своих намерений: чтобы дать Дудинскасу возможность выкупить у него готовое предприятие. За те самые наши деньги...

И это было правдой. Именно это Дудинскас так старательно вдалбливал Коле Слабостарову, склоняя его к партнерству. Теперь вот выяснилось, что согласился он только для виду, но на самом деле хотел совсем другого.

Коля Слабостаров хотел денег. О чем и сказал, уже прямо обращаясь к вконец потерявшемуся Лонгу:

— Отдайте нам эти деньги! — сказал Слабостаров. — Не частнику Дудинскасу, а нам, то есть государственной структуре. И мы сделаем все сами. И без Доневера, и без него.

Здесь представители господина Доневера, не сговариваясь, поднялись и молча покинули зал.

— Ничего вы не сделаете! — взвился Дудинскас. — И денег вам никто не даст. Потому что деньги, которые вас так беспокоят, обратите внимание, мы не выклянчиваем, а зарабатываем своим горбом и умом.

— И мы заработаем. Мы сами, повторяю, можем сделать все.

Поднявшись, Виктор Евгеньевич, несмотря на протестующий жест Лонга, подошел к Коле Слабостарову и протянул ему планшет.

— Такое — тоже?

— Что это.

— Вот образец въездной визы, разработанный и изготовленной нами по заказу Министерства иностранных дел. Это вы тоже можете сделать?

Коля Слабостаров растерялся. О таком заказе он ничего не слышал. За помощью он повернулся к директору типографии Спецзнака, сидящему рядом:

— Можем?

Тот отрицательно покачал головой:

— Мы эту работу смотрели. По просьбе «Артефакта». Заключение наших технологов отрицательное. Такую визу ни на одном предприятии Республики выпустить нельзя.

— Вы не можете ничего, — сказал Дудинскас. — Только путаться под ногами, плести интриги и морочить людям голову.

«Совещаться» дальше было как бы не о чем. Вопрос оказался неподготовленным. Лонг перебирал на столе какие-то бумаги.

Получилось глупо. К своему большому сожалению, Степан Сергеевич Лонг вынужден был в этом признаться. К таким играм он совсем не приучен и даже заподозрить не мог, что скоро такое станет обычным.

Слегка оправившись, он обратился к Дудинскасу:

— Может быть, вы все же хотите что-то сказать?

 

«лапша»

 

Дудинскас хотел бы сказать многое. Лучше всего он это сделал бы, оставшись с Колей Слабостаровым наедине. Хотя и здесь сдаваться не хотелось. Он поднялся, но к трибуне не пошел.

— Что можно сказать? Пока уважаемый руководитель отрасли тут распалялся, я вот прикинул. Если взять годовую потребность в продукции по заявкам, собранным Спецзнаком, которыми здесь так козырял его руководитель, получается... по восемь килограммов ценных бумаг на каждого жителя Республики, включая стариков и грудных младенцев!

Вы меня, конечно, простите, но при таком уровне компетентности мне лично как-то не хочется продолжать разговор.

 

шарика-то нет

 

— Что и требовалось доказать, — сказал Станков, когда они вышли из зала совещания. Слабостарова он органически не переносил и к затее Дудинскаса с совместным предприятием с самого начала относился критически. — Но «сделал» ты его хорошо.

Уже в лифте Станков тяжело вздохнул:

— Визу ты, конечно, грохнул, а жаль...

Дудинскас и без того был расстроен. Подставил под удар работу, которую втайне от Слабостарова они вели уже третий месяц.

— Теперь и в это полезут. Ты же их знаешь.

— Не смог сдержаться, — вздохнул Виктор Евгеньевич. — Такая подлянка! Ведь обо всем договорились, все расписали... Но каков сюжет! А?

— Ты когда-нибудь играл в наперстки? — спросил Станков. — Очень распространенная игра... На твоих глазах шарик накрывают одним из наперстков, потом наперстки перемешивают и предлагают тебе угадать, где шарик. «Подсадная утка» на глазах у прохожих несколько раз угадывает и срывает куш. Зазывала приглашает простачков попробовать. Для затравки тебе дают разик выиграть. А потом заставляют продуть все до последней копейки... Так вот, мне надоело постоянно оказываться в дураках. Я, видишь ли, и вообще не игрок, а тем более в наперстки. Да еще с государством, наверняка зная, что шарика нет никогда.

— На этот-то раз шарик был...

 

у государства должно быть лицо

 

Оказавшись в кресле министра, да еще иностранных дел, Петр Лукич Ровченко, давно оставивший партийную дурь и забыв сочиняемые им «ориентировки» для дел внутренних, погрузился в эти самые иностранные дела с головой, тем более что дел хватало: государство новое, нужно себя заявить.

В таких случаях приходится начинать с вывески.

С этого он и начал, первым делом заказав на Художественном комбинате цветной барельеф нового герба с всадником и конем, который получился даже «лучше литовского» (хотя содержанием почти не отличался), был помещен над входом в здание МИДа. И украсил его, как новая кокарда старую фуражку.

Вторым делом Петр Лукич позвонил Дудинскасу. Несмотря на их «сложные», еще с поры демократических митингов, отношения. Когда речь идет о лице государства, да еще в центре Европы, тут не до личных амбиций и старых обид. Хватит делить на чужих и своих. Успех — в единении.

Позвонив своему бывшему противнику, Петр Лукич спросил его, готов ли он забыть их давние и «мелочные» распри. Ради дела.

Виктор Евгеньевич был «всегда готов». Ради дела он тут же явился.

— Кто старое помянет, — начал было Ровченко, но, не закончив, перешел к сути и показал Дудинскасу два паспорта. Один иностранный, который он достал из сейфа — с чернильным штампом вместо въездной визы, другой из собственного кармана — с яркими красочными визовыми наклейками прочих уважающих себя государств.

— Казалось бы, пустяк, — сказал Ровченко, — но определяет лицо. По-английски — фэйс. Да и стыдно брать такие деньги за простой штемпель.

«По сто баксов за визу, — подумал Дудинскас, — действительно стыдно».

— Короче, нужны приличные визы, — сказал Ровченко. — Если возьметесь, готовьте ваше предложение. Описание, сроки, цена, хорошо бы какой-нибудь эскизик...

— Потребность просчитали? — Виктор Евгеньевич спросил небрежно, но дыхание затаил.

— Что же тут считать! Я думаю: нужно полмиллиона штук. Петра Лукича Ровченко назначили, ему поручили, поэтому он не сомневался, что теперь иностранцы попрут сюда валом.

Дудинскас тоже не стал сомневаться.

— Если уж делать, так сразу миллион, — не моргнув глазом, сказал он. — Технологически оправдано: обеспечивается идентичность. Да и потом: чем больше, тем дешевле.

При этом он живо представил себе кислую физиономию Гоши Станкова и ужас Ольги Валентиновны.

 

пять недель спустя

 

Дудинскас вывалил на огромный белый стол в кабинете Гоши Станкова груду паспортов с иностранными визами, раздобытых им в ОВИРе:

— Зови своих асов, пусть изучают.

Через две недели Станков уже знал, что такое «настоящая виза», и докладывал это на худсовете. Все слушали серьезно, только Ольга Валентиновна похохатывала неприлично, как доярка, будто ее щекочут, причем изнутри.

Затем слово взял Виктор Евгеньевич.

Надежда Петровна под его диктовку вела протокол — на листах, заранее разграфленных цветными карандашами.

— Бумага — Запрос — Договор — Две пачки для пробы — Самолет — Диппочта, — диктовал Дудинскас.

«Эскиз — Таня, еще Таня— пейзаж, символ...»

В первую колонку Надежда Петровна проставляла фамилию исполнителя, в последнюю — сроки.

Услышав сроки, «исполнители» вздрагивали, подобно колхозным телятам при звуке хлыста. Но глубокий, как вздох, взгляд вишневых глаз Надежды Петровны их тут же успокаивал. Все знали, что за сроками теперь будет следить она, и сопротивление бесполезно.

Дойдя до нумераторов, Виктор Евгеньевич помедлил.

— Миллион — это много, — произнес он.

Ольга Валентиновна перестала смеяться. Это была первая реальность, которую она сегодня услышала.

Дудинскас потянулся к селектору. Но Надежда Петровна уже встала и направилась к дверям.

— Через полчаса Небалуй должен выехать в Ганновер, — говорил Дудинскас ей вдогонку. — Мне берите билет на самолет до Варшавы. Завтра утром пусть он меня встречает там. — Собравшимся пояснил: — Это чтобы не терять время на границе... К тиражу, я вам обещаю, нумераторы будут. Образцы пока пронумеруем на нашем «Дайзере». Без них мы не получим аванс...

Еще через три недели, прошедших как один день, на столе у министра лежал... нет, не какой-нибудь эскизик и не предложение — готовый типографский образец визовой вклейки в паспорт.

— Бумага французская, сверхзащищенная, — пояснял министру Дудинскас — так факир раскрывает фокусы на встрече со школьниками, — кроме того, она должна быть самоклеющейся, состав волокон такой, что при попытке ее отклеить виза разрушается. Защитные сетки, чувствительные к химическому воздействию, исключают возможность подчистки. Кроме того, нами применен так называемый латент: при ксерокопировании выступает слово «подлец»...

Петр Лукич удивился.

— Это на пробе, — успокоил его Дудинскас, — в тираже будет слово «подделка». В ультрафиолете появляется невидимое изображение герба, предусмотрен специальный отрывной корешок, что позволит вести строгий учет...

Петр Лукич взъерошил волосы.

— Откуда вы все это знаете?

Дудинскас протянул министру папку с пояснительной запиской.

— «Мировой опыт производства и применения визовых знаков», — прочел, нет, продекламировал Петр Лукич. — Где взяли?

— Мы не взяли. Мы это для вас сделали. Перелопатив добрую сотню иностранных виз... Между прочим, по заключению специалистов «Интерпола» наш образец изготовлен в полном соответствии со всеми международными стандартами. Кроме того, защитные сетки впервые в мировой практике применены нами для создания художественного образа, что, к слову, предложено запатентовать.

От таких слов созидательное начало в Петре Лукиче Ровченко возбудилось не на десять, а на все сто процентов.

Латинская начальная буква в слове «Visa» выглядела так: V - и была похожа на аиста, считающегося символом Республики, хотя живут аисты в Турции, а сюда только прилетают на каникулы.

Эта выразительная деталь потрясла Петра Лукича настолько, что, тут же вызвав своего первого заместителя Старозевича (того самого, Станислава Георгиевича, бывшего председателя Президиума Верховного Совета!), он поручил ему заключить с «Артефактом» договор.

— Немедленно, — сказал он. — И выплатить аванс. — Повернувшись к Дудинскасу: — В размере?..

— Двадцать пять процентов, — сказал Дудинскас. — И еще десять — за разработку.

Назавтра Ровченко уже докладывал о проделанной работе премьер-министру Капусте. Меры он никогда не знал, а тут распалился настолько, что назвал «Артефакт» предметом национальной гордости.

 

гнусное попустительство

 

Узнав про визу, Коля Слабостаров заболел. Но не стал брать больничный, а к концу дня вызвал, разыскав на даче, свою помощницу и боевую подругу. Эту весьма крашеную блондинку сослуживцы в Спецзнаке называли Лаврентией Падловной — была она у Коли Слабостарова правой рукой, той самой, которой он писал «телеги».

Работали на компьютере много, запершись до утра, но не ложились. Разве чуть-чуть. Зато накатали не одну «телегу», а сразу пять...

На Дудинскаса они написали Ровченко, на Ровченко — в Минфин, про Минфин они стукнули Лонгу, о Лонге сообщили Месникову, ну а Месникова, допустившего попустительство, заложили премьеру Капусте, которого вынуждены были прямо предупредить, что больше с посягательством на государственный бюджет в Верховном Совете мириться никто не будет, а занимается этим (при всеобщем гнусном попустительстве) пусть прокуратура, куда копии направлены.

Все «телеги» Коля Слабостаров пометил грифом «Секретно», подписался полным званием народного депутата и направил адресатам фельдъегерской почтой.

Размещая у Дудинскаса государственный заказ, Петр Лукич искренне хотел поддержать его замечательную фирму.

Но тут, как только запахло жареным, быстренько расхотел.

И договор Виктору Евгеньевичу старый лис Старозевич тут же вернул не подписанным.

 

кто старое помянет?

 

Дудинскас ворвался в кабинет министра и (в присутствии подчиненных!) поинтересовался, все ли правильно делалось «Артефактом»?

Ровченко побледнел. Нарывастость Дудинскаса он хорошо помнил, еще с той поры, когда приезжала комиссия ЦК КПСС разбираться, применялись ли милицией газы и дубинки 30 октября. Поэтому сейчас он встал, отодвинув кресло. И, вскинув голову, как на расстреле, твердо произнес:

— Все. Правильно.

Оставаясь человеком до конца принципиальным, Петр Лукич еще раз подчеркнул свою решительную готовность и впредь сотрудничать с Дудинскасом и его замечательной фирмой. Не вспоминая прошлое.

— Под «прошлым» вы подразумеваете не подписанный вами договор? Кто оплатит хотя бы наши расходы?

Петр Лукич досадливо поморщился. При чем тут это? Он имел в виду «дни сражений», когда они, как известно, были по разные стороны баррикад. Хотя хотели как лучше, и боролись в общем-то за одно.

— Но если мы все делали правильно и хорошо, то почему же я снова, как и раньше, ухожу от вас весь в дерьме? Бледные щеки Ровченко пошли крупными пятнами.

— Раз так, — сказал он. И замолчал, набирая в рот воздух, которого ему не хватало. Хотя работал кондиционер. — Раз так, — повторил Ровченко, — то мы... немедленно объявим конкурс. Да, и еще раз — да! Причем не какой-нибудь, а международный. И пусть подавится этот ваш гребаный Спецзнак!

Конкурс выиграл «Артефакт». Несмотря даже на то, что в нем участвовал один из самых известных в мире производителей ценных бумаг — английская фирма с французским названием «Де-лу-ра». Победила художественность, да и дешевле в «Артефакте» оказалось почти на два цента. Это по подсказке Петра Лукича Дудинскас успел скинуть цену, чем сэкономил МИДу двадцать тысяч «зеленых».

Теперь Ровченко подписал договор и выдал аванс без проволочек, из чего Гоша Станков заключил: что-то от порядочного человека в нем есть.

— Все-таки он делатель, — подтвердил свое мнение Станков и полгода спустя, когда заказ был выполнен и вся валюта перечислена на указанный Дудинскасом счет.

— Это да, — согласился Дудинскас. И пригласил Петра Лукича в Дубинки и даже лично обмахал его веничком — в знак полного и окончательного примирения.

На третий день после посещения деревни Петр Лукич Ровченко вынужден был оставить свою должность, причем совсем не добровольно. После чего, естественно, перешел в оппозицию.

 

забирайте даром

 

Своими «телегами» Коля Слабостаров, полузащитник, навредил только себе.

Расходы-то на изготовление визы были вовсе не бюджетными. Деньги Ровченко брал из консульских сборов за рубежом. Брал с разрешения премьер-министра Капусты. Выручка от реализации виз пополняла казну. По самым скромным подсчетам, на тридцать миллионов долларов в первый же год, причем полученных извне, от иностранцев, а не от собственных граждан.

Сообразил Капуста и то, что валютный заработок «Артефакта», останется за рубежом, никак Дудинскаса не засветив. Ловкие ходы Михаил Францевич уважал, считать чужое не любил, а сложности жизни понимал. Как Дудинскас распорядится своим доходом — это его дело.

Виктор Евгеньевич и распорядился. Уже из аванса купил наконец эти злосчастные нумераторы, причем не какие-нибудь, а действительно дайзеровские, лучшие в мире, и приволок их из Германии точно к обещанному Ольге Валентиновне сроку.

Векторы интересов «Артефакта» и государства, таким образом, снова вполне сложились.

А вот Коля Слабостаров окончательно выпал из игры.

Какое-то время Капуста еще сомневался.

Но вот Дудинскас заявился со своим альбомом образцов, украшенным теперь еще и нарядной визой, и попросил... забрать его уникальное производство под государственную крышу.

— Сколько ты хочешь? — поинтересовался премьер-министр.

— Отдаю за так.

Капуста выслушал Виктора Евгеньевича как никогда внимательно.

Научившись производить ценные бумаги, что называется, на колене и даже неплохо зарабатывать на этом, Дудинскас, оказывается, уже расхотел вкладывать средства в собственное предприятие, в покупку дорогостоящего оборудования, хотя и понимал, что без этого «Артефакту» долго не продержаться. Время снимания сливок, когда платили исключительно за остроумие, уже проходило. Требовались капитальные затраты. Нужен был минимум миллион. Или они его вложат и захватят рынок, или будут перебиваться мелочевкой.

Но ему, как и Гоше Станкову, больше не хотелось играть в наперстки.

Деньги он всегда мечтал тратить на что угодно, на любые причуды, только не на эти мертвые станки.

К причудам он относил и свои любимые Дубинки, которые тоже требовали все больше энергии и средств.

Капуста воспринял все по-крестьянски просто. Он и сам ни в какой капитализм здесь не верил и ждал, когда пройдет приватизационная дурь. Он конечно же за частный сектор, инициативу и предприимчивость — такая мода. Но торопиться не стоит...

— Понимаю! — сказал он, — Ты хочешь делать бабки и красиво жить. Железки в собственность тебе не нужны. Еще раз полистав альбом с образцами, он спросил:

— Дензнаки печатать сможете? Дудинскас засмеялся:

— Детская задача! Если бы вы видели, как халтурно москвичи шлепают наши «огурчики»...

— Слушай, — сказал Капуста, — давай к чертовой бабушке закроем этот Спецзнак. А? Ничего, кроме как клянчить деньги и строчить «телеги», они все равно не умеют... А что? Будешь работать вместо них. Бензин наш — идеи ваши. Помещение предоставим на выбор, недостающее оборудование закупим и сдадим вам в аренду, заказы все твои. Пашите себе на здоровье, творите, зарабатывайте...

Тут же Капуста позвонил Лонгу и поручил подготовить проект постановления.

Виктор Евгеньевич растерялся. Казалось бы, это как раз то, за чем он пришел. Но не слишком ли сокрушительна победа? Не слишком ли много Капуста ему отваливает? О «крыше» для своего дела он действительно мечтал, но именно для своего. Он согласен был работать под Спецзнаком, рядом со Спецзнаком, вместе со Спецзнаком, но совсем не хотел это делать вместо него, что сразу превращало «Артефакт» в государственного монополиста, а его в государственного чиновника, обязанного обеспечить...

Нет, он хотел все-таки маленькое дело. Пусть маленькое, но свое. А ему предлагали отрасль. В отличие от Коли Слабостарова он понимал, что рано или поздно с него за это спросят. И деваться будет некуда.

Заметив его сомнения, Капуста проявил свою всем известную подвижность ума.

— А что у нас с этим... господином Доневером? — спросил Капуста.

 

с ответным визитом

 

Разумеется, господин Доневер пригласил на конгресс и Дудинскаса с супругой. Его — как «лучшего друга» и инициатора «совместного бизнеса», супругу — как «радушную хозяйку», оказавшую ему «столь восхитительный и незабываемый прием».

В самолет их Тушкевич не взял. Ему показалось это не совсем ловким, хотя самолет за ним прислал господин Доневер, причем по просьбе Виктора Евгеньевича: на такие вояжи у Тушкевича, от природы скромного и с новым положением главы государства не свыкшегося, попросту не было средств.

Петра Огородникова, посла Республики, в самолет он захватил, зато в Бонне, где они по пути оказались, не взял в свою машину. Тушкевич давал там свою первую в жизни пресс-конференцию за рубежом. Огородников высунулся: кинул какую-то реплику — смешную, да еще на прекрасном немецком. К нему тут же все и повернулись, засыпали вопросами. Тушкевича это обидело настолько, что дальше Пете Огородникову пришлось ехать в метро, и он, разумеется, приехал раньше. Когда Тушкевич появился на следующей, тоже запланированной встрече, вокруг Огородникова уже толпились журналисты, завороженные свободными манерами посла из неизвестной провинции. Тушкевича не сразу и заметили.

Больше он со своим послом не общался.

Господину Доневеру очень не понравилось, что в его самолете не нашлось места для Дудинскаса с женой.

На официальном приеме все в том же замке, где они познакомились, делегация Республики кучковалась отдельно. Как только закончилась официальная часть, господин Доневер двинулся к ним через весь зал, что привлекло общее внимание. Подошел, подчеркнуто не замечая никого вокруг, приложился к ручке супруги Дудинскаса и, повернувшись к Виктору Евгеньевичу, широко распахнул объятия.

— Я надеюсь, что в дороге вы не испытывали неудобств?

— Здесь глава государства, — кто-то из помощников дернул босса за полу.

— I know, — по-английски сказал господин Доневер, не оборачиваясь и достаточно громко. — But my friend is here.

Вокруг напряженно затихли. Господина Доневера знали как человека хотя и экстравагантного, но хорошо воспитанного.

Но скандала не случилось. Глава государства ничего не заметил. Он и без того был не в себе.

Дело в том, что, поссорившись со своим послом и оставшись один на один с незнакомыми ему правилами, Вячеслав Владиславович в них просто запутался. На прием он опоздал. Прямо от дверей, куда все повернулись, объяснил, что прождал в номере какую-то журналистку, которая соизволила не прийти, хотя они и условились, что он даст интервью для местной газеты.

Опоздав на прием и так неловко объяснившись, он тут же вручил «своему коллеге», как он выразился, президенту Германии фон Вайцзеккеру большого, размером с детскую качалку, соломенного коня, которого тот в заметном смущении поставил на подоконник, чтобы продолжить спич, — своим появлением Вячеслав Владиславович, оказывается, его перебил.

Закончив приветствие, президент фон Вайцзеккер направился к выходу. Но у высоких, с позолотой, дверей зала приемов ему пришлось обернуться на чей-то возглас:

— Коня забыли, господин президент!

— Herr Praesident, der Herr Speaker sagt, sie haben den Gaul vergessen, — поспешил ему на помощь переводчик.

— O ja, ja, sicher! — не совсем впопад согласился президент, поспешно ретируясь. И уже в распахнутых дверях пробормотал, ни к кому не обращаясь: — Und wir sind nicht aus Stroh...

Что соответствовало бы русскому «Не надо думать, что все мы тут лыком шиты».

— Мы ж не пальцам робленыя, — шепнул на ухо Дудинскасу свой перевод Огородников. — Колькі ні тлумачу, што немцам нельга дарыць сувеніры з саломы, іх гэта абражае, усё — дарам.

Но и на сей раз Вячеслав Владиславович неловкости не ощутил, а так как с Петей Огородниковым он больше не общался, то и других неловкостей счастливо «избежал». Не понял, например, как неприлично главе государства задерживаться в маленьком городке (их разместили в отеле-резиденции под Ганновером) до полудня субботы, если конгресс заканчивается в пятницу в три. При всем радушии хозяев и устроителей конгресса они никак не могли придумать, чем здесь можно занять столь высокого гостя. Сам господин Доневер без одной минуты три вышел из зала. В три ноль семь он улетал на уикенд в Испанию.

У господина Тушкевича вопроса, как провести пятничный вечер, не было. В эту пятницу у него был день рождения, который он и решил отметить вдали от родины, в узком кругу соотечественников, пригласив их в свой гостиничный номер. К вечеру все и собрались, по доброй традиции совковых командированных, подоставав из портфелей предусмотрительно прихваченные поллитровки и домашнее сало.

На вопрос Дудинскаса, какое впечатление произвел на него Вячеслав Владиславович, господин Доневер ответил вопросом:

— What kind of science professor?

— Physical. He's been a head of the sub-faculty in collge.

— He is very ...provincial yet.

— He'll acquare a polish maybe? Give him a time.

— I do not know... But as the chief of state in my opinion he is so weak now, that can not have time to become strong.

 

Глава 6

 

слабаки

 

— Так что там у нас с Дариелом Доневером?

Праздных вопросов Михаил Францевич не задавал.

Оказывается, он готов был вернуться и к этой истории.

Виктор Евгеньевич с досадой махнул рукой.

 

накося выкуси

 

— А что у нас с ним может быть? Похоже, капиталисты ретировались из «центра Европы», поняв, с кем имеют дело. Сначала мы им настойчиво сватаем Слабостарова, потом подсовываем Галкова, потом приезжаем с Тушкевичем... А в конце концов приглашаем на «свадьбу» и пробрасываем... Два месяца назад Доневер отправил вам телеграмму с просьбой подтвердить намерение, не однажды высказанное ему и Тушкевичем, и Месниковым...

Капуста посмотрел вопросительно.

— Ну, о земельном участке под строительство «Center Security». Просит продать концерну в порядке исключения. То есть загоняет все эту историю в тупик... Вчера звонил его помощник, справлялся, почему нет ответа.

— А почему нет? — спросил Капуста.

— Телеграмма попала в вашу канцелярию, ее расписали на горисполком, там ее расписали на какой-то отдел. Начальник отдела поручил ответить своему заместителю... Не думаю, что этот ответ, подписанный мелким чиновником, мог дойти до господина Доневера...

Капуста поморщился.

— Вот говнюки! — сказал он. Услышав про землю, он сразу помрачнел. — Некрасиво получилось. Я сейчас позвоню Месникову. Надо отправить официальное письмо. Хотя бы извиниться...

Ах вот что! Хотя бы извиниться... Все ясно. Невинности заносчивого капиталиста как бы лишили, но женитьба не состоялась. Его пробросили, что и было удостоверено официальным письмом, подписанным первым заместителем премьер-министра Месниковым и отправленным ему в тот же день.

«Многоуважаемый господин Доневер!

Чрезвычайно признателен Вам за Вашу телеграмму с активным выражением заинтересованности в деловых отношениях с нашей Республикой.

Со своей стороны подтверждаю намерения всемерно поддерживать сотрудничество с Вами наших предпринимателей. Ваше стремление создать у нас образцовое предприятие по европейским стандартам — очень хорошее начало.

К большому сожалению, я вынужден был задержать свой ответ на Вашу телеграмму, дожидаясь рассмотрения нашим Верховным Советом закона, в котором предусматривалось бы право продажи земельных участков иностранным инвесторам. Но решение этого вопроса пока отложено.

Полагаю, что в сложившейся неопределенной ситуации можно было бы рассмотреть вопрос о создании образцового предприятия на земельном участке, взятом Вами в порядке исключения в долгосрочную аренду.

Это позволило бы выиграть время.

Будем надеяться, что наши первые совместные шаги окажутся началом большого общего пути.

С лучшими пожеланиями В. М. Месников.»

 

власть от земли

 

Многое мог Капуста. И многое сделал. Даже все. Из того, что вообще возможно.

Через неделю он подписал постановление правительства, которым упразднялся Спецзнак.

Потом вышло и еще одно постановление, более мягкое и обтекаемое, но тем не менее всем развязывающее руки.

В нем принималось к сведению, что фирма «Артефакт» в арендованном у Полиграфкомбината помещении развивает специальное производство бланков ценных бумаг. В дальнейшем полагалось целесообразным создание Закрытого акционерного общества с контрольным пакетом акций у государства, привлечением иностранного капитала и долевым участием «Артефакта», типографии Спецзнака, одной из бумажных фабрик, иных заинтересованных предприятий, независимо от формы собственности...

Строчку про формы собственности вычеркивали в процессе согласования проекта раз пять — на каждом уровне у чиновников, «призванных» защищать государственные интересы, срабатывал инстинкт самосохранения. Но Капуста и это продавил...

Немцы были готовы на все, даже платить. Согласившись иметь дело с государством в лице Коли Слабостарова и получив от него такую плюху, они все же не до конца отказались от своих намерений. Но теперь они хотели получить какие-то гарантии.

Такой гарантией для них могло бы стать юридически оформленное право собственности на этот жалкий гектар земли под предприятие, строительство которого тут же началось бы.

Но как раз этого не мог им позволить премьер-министр независимого государства Михаил Францевич Капуста. Ну не мог он продать немцам хотя бы пядь земли! Даже для Доневера! Даже в порядке исключения! И не мог ему помочь здесь и Верховный Совет со всеми народными депутатами вместе.

— Все они выросли здесь, и каждый так воспитан, — сказал Дудинскасу фермер Карпович, — что при слове «собственность» он сразу начинает плохо слышать, а от выражения «собственность на землю» перестает и соображать. Тут ведь каждый призванный (неважно — назначен он или народно избран) понимает: вся его власть — от земли. А кто же власть отдает? Большевики когда-то пообещали дать землю и заманили народ в коммунизм... Но никогда никому — ни своим, ни чужим — не отдали больше двух квадратных метров. И эти хрен отдадут.

И обожаемый Дудинскасом господин Доневер, и горячо любимый им фермер Анатолий Карпович готовы были на многое, но только не на то, чтобы закапывать свои деньги в чужую землю.

 

куда денешься?

 

Ушел-то Карпович вовсе не из-за неудачи с картофелем — к таким неудачам он всегда был готов.

— Соратники ваши — слабоваты, особенно те, что в городе. Люди хорошие, но вас они плохо понимают.

С приходом Карповича в душе Дудинскаса засветилась надежда: спихнуть Дубинки на его могучие плечи. Вот он и задумал оставить управляющему не только девяносто процентов прибыли от подсобного хозяйства, но и право собственности на все построенное в Дубинках.

Как ни странно, этот замысел вызвал недовольство у правленцев да и у всего коллектива. Зачем ему коровник в личной собственности, если приносит он одни убытки, а продать его невозможно, потому что не найдешь дурака, который купит?

— То есть мы упирались, а он будет владеть? — Владимир Алексеевич Лопухов, выражая на сей раз общее мнение, обиженно сопел.

Решение о передаче Дубинок еще не было принято, когда Вовуля примчался, чтобы злорадно сообщить Карповичу, что строить теперь он здесь будет все сам, то есть за свои.

— Ты теперь полновластный хозяин, прибыль почти вся твоя. Вот и будешь строить. За прибыль. Карпович добродушно засмеялся:

— Разве в землю вкладывают для того, чтобы получать прибыль? Нет, братец, совсем для другого...

— Ну просвети, просвети меня! Ну расскажи мне, для чего!

— Да чтобы жить... — вполне миролюбиво ответил Карпович. — Работать и жить.

И решил укладывать чемоданы.

Сразу он не ушел, оставался управляющим до февраля, чтобы полностью, как он выразился, завершить сельскохозяйственный цикл. Но работал скучно.

— На вас я горбатиться не собираюсь, — уходя, сказал Карпович. — Вы построили эти сараи и забыли о них, а мне теперь упираться всю жизнь?

 

символ свободы

 

Уехав, Карпович снова стал фермером в соседнем районе. Построил и запустил заводик по переработке картофеля, ходил по начальству, просил продать ему несколько гектаров земли. Нет, так хотя бы выделить в пожизненное владение, как это стало по новым законам называться. Но земли ему не давали. В ко�це концов он засеял пустующее поле колхоза «Красное знамя» самовольно, не дождавшись оформления. За такое он и по суду мог бы быть наказан. И был наказан. Только без суда. Поздно осенью его поле запахали вместе с неубранной гречихой. Чтобы неповадно. В газете об этом написали под названием «Символ свободного фермерства».

 

непреложное правило

 

Своим уходом Карпович подтвердил и еще одну догадку Виктора Евгеньевича, отнюдь не добавившую ему оптимизма: если у человека к тридцати пяти годам ничего своего нет, то он и в «соратниках» Дудинскасу не нужен: у такого ничего не выйдет. А если у него уже что-то есть, то никакие Дудинскасы ему не нужны.

 

куда денешься?

 

Тем не менее строить Виктор Евгеньевич продолжал. И деньги в деревню вкладывал с безрассудным упорством. И глотку рвал на каждой мелочи. Однажды в обычной семейной ссоре, когда не обходится без перечисления известного ряда «достоинств» друг друга, жена сказала ему, что все кончится тем, что народ от него разбежится и он останется один на один со всеми своими бреднями.

— Ну ладно, — насупился Дудинскас, — пусть так. Но мельницу-то я дострою.

— А куда ты денешься?!

Деваться действительно было некуда. Дудинскас называл это проклятьем начатого дела.

Виктор Евгеньевич собирался поселиться в Дубинках с уходом на пенсию. Не закончить мельницу для него означало испортить себе остаток дней.

Вскоре после Карповича ушел и Вовуля.

Жить в Дубинках он не собирался, отчего они его только раздражали. И эта никому не нужная мельница, этот никому не интересный музей...

— Вы оставайтесь, а мне хочется и пожить. И не в ваших сраных Дубинках, из-за которых вы всех тут готовы угробить.

 

старые дураки

 

Уходя, Вовуля, а он был одним из учредителей «Артефакта», ухитрился получить свою долю, сговорившись с главбухом Людмилой Васильевной, которую он в «Артефакт» когда-то перевел из своего кооператива, начислил всем дивиденды, показав для этого в балансовом отчете баснословную прибыль. Получил Вовуля из этого много, а «Артефакт» потерял впятеро больше, потому что пришлось заплатить налоги.

Когда он ушел, Виктор Евгеньевич попросил Людмилу Васильевну все посчитать и подготовить справку: все долги поставщикам, все налоги, платежи, кредиты, все, что нужно выплатить, включая текущие расходы. Выслушав поручение, Людмила Васильевна исчезла на три дня.

Через три дня исчезла вся бухгалтерия.

Начислив себе отпускные за год вперед, все дружно уволились, благо Вовуля им предусмотрительно выдал на руки трудовые книжки.

На столе у Дудинскаса остался маленький листок, на которой рукой главного бухгалтера было выведено только: 150 000 000.

Сто пятьдесят миллионов долга. Вот, собственно, и все, что они с Вовулей наработали. Этого было вполне достаточно, чтобы уже никогда не выплыть.

Минут пятнадцать он стоял у стола в глубоком раздумье.

Потом засмеялся. Сначала тихо, потом громче, еще громче, спустя минуту он уже хохотал. Так громко, что вошла испуганная Надежда Петровна.

Увидев хохочущего шефа, улыбнулась. Так вот Виктор Евгеньевич смеялся не часто. Если быть точным, во второй раз.

— Старый дурак? — спросила она сочувственно, может быть, впервые позволив себе переступить грань официальности.

Дудинскас посмотрел удивленно.

— Кто? — спросил он. И даже оглянулся.

Поняв нелепость ситуации, снова расхохотался. Надежда Петровна тоже.

Вошел Станков, глянул на протянутый ему Виктором Евгеньевичем листок и тоже засмеялся. Потом подсел к селектору и вызвал Ольгу Валентиновну. Хохотать так хохотать. Та не заставила себя дожидаться.

— Ну ладно, ребята, — сказал Дудинскас. — Все собрались? Вы тут пока смейтесь, а я пошел.

 

слабаки

 

Когда Тушкевича свалили, таксист, подвозивший Дудинскаса, возмущался:

— Построил бы себе дом классный, да на видном месте, ну вот прямо на проспекте возле обелиска Победы. Флаг бы повесил, охрану выставил — глава государства. А он — дачку на садовом участке, да еще своими силами. Вот и попух на ящике гвоздей. Слабаки!

Дариел Доневер оказался прав. Стать сильным Вячеслав Владиславович Тушкевич так и не успел.

А свалили Тушкевича «молодые волки». Зачем им это было нужно, Дудинскас не понял. Ведь, убрав спикера, с которым вполне можно было жить, они только укрепили власть Капусты, ладить с которым у них не очень получалось.

Было так. Выучившись, как ему казалось, у Капусты технологии «работы по интересам», Тушкевич тоже решил бросить кость самому нервному из «молодых волков» Шурику Лукашонку и выдвинул его председателем комиссии по расследованию коррупции в госаппарате. Пусть, мол, проявит себя на разоблачительном поприще, раз он такой «борец».

Шурик Лукашонок себя проявил, выявив, что надо и не надо.

Через три месяца он выступил на сессии с докладом, в котором ничего-то и не было, кроме обычной трескотни в традициях совковых времен.

Главе государства в докладе инкриминировались злоупотребления при ремонте дочкиной квартиры и строительстве дачи. Тушкевич, который больше всего любил мастерить и уже лет десять собственноручно строил небольшой домик в садовом кооперативе научных работников, от такой вопиющей несправедливости тут же полез на трибуну — доказывать депутатам, что служебным положением он никогда не злоупотреблял. И даже предъявил какие-то копии чеков и накладные, требуя разобраться с беспардонной клеветой.

Но гвозди и доски считать не стали, разбираться никто не захотел. Спикера Тушкевича депутаты не любили, что называется, по категориям. Для одних он был слишком мягок, другим, напротив, казалось, что его слишком далеко занесло. Тоже, мол, выскочка, вдруг посчитавший, что самолично развалил Советский Союз...

А что касается главной силы в Верховном Совете, так для них он всегда оставался чужаком. Да еще и снобом в придачу, который заносится своим профессорским прошлым, а заседания демонстративно ведет на мове, брезгливо морщась от трасянки, которой прекрасно обходились председатели колхозов и секретари райкомов, как раз и составлявшие партийное большинство.

За несколько дней до его отставки министр внутренних дел генерал-полковник Владимир Горов и председатель КГБ Дмитрий Шаровский по своим каналам получили информацию о том, что готовится его смещение. Более того, оно поддерживается Капустой.

Гром еще не грянул, люди служивые, они поспешили к тому, кто главнее:

— Вячеслав Владиславович, вас будут снимать. Давайте предпримем какие-то действия.

Мы, мол, все-таки силовые структуры. Еще не поздно. Тушкевич засмеялся:

— Да ну! Я, между прочим, вчера с Капустой парился, там все вопросы и порешили. Теперь мы друзья. Так что никаких разногласий между нами уже нет. Спасибо, конечно, но вы свободны.

«Ну и хрен с ним! Свободны так свободны». Через три дня был свободен сам Тушкевич.

 

когда мы слезем с деревьев?

 

Завалив тушу, «молодые волки» набросились на нее, самодовольно рыча.

Наутро Виктор Столяр уже выступал по радио, не скрывая ликования. В чем тут смысл, Дудинскас понял не сразу, потом сообразил: им надо было тут же обозначить, что скинули Тушкевича именно они.

Так, мол, будет с каждым...

С каждым, который что? Виктор Евгеньевич расстроился. Такой кровожадности он уж никак не разделял.

Встретились, можно сказать, случайно, во время перерыва на сессии Верховного Совета, куда Дудинскас заскочил после своего очередного похода к Капусте.

Неужели никогда не перестанем пожирать друг друга? Неужели не слезем с деревьев, не научимся уважать свое прошлое и самих себя в нем настолько, чтобы хотя бы провожать руководителей государства по-человечески? Спасибо, мол, что войны не было, с голоду не умирали, опять же «незалежнасць»... Ведь, как ты с предшественником, так и следующий — с тобой.

Столяр его слушал не очень внимательно, в обычной своей манере смотрел поверх голов, кого-то высматривая среди толпившихся в фойе депутатов.

Дудинскас выложил все, что думает о докладе этого выскочки Лукашонка, который он «с омерзением» прочел в газете.

Тут Столяр, наконец, увидел Дудинскаса:

— Могу вас успокоить, Виктор Евгеньевич. Этот «выскочка» пойдет очень далеко. Боюсь, вы горько пожалеете, что на сей раз интуиция вас подвела. При всей вашей проницательности вы не заметили, куда поворачивает корабль.

В таком резком тоне они никогда не говорили. Впрочем, Виктор Евгеньевич еще не остыл от стычки, только что случившейся в приемной Капусты.

Дождавшись своей очереди, уже у самых дверей кабинета премьер-министра, Виктор Евгеньевич был отодвинут лысоватым молодым человеком со странным, наперед, зачесом и с депутатским значком на лацкане мешковатого пиджака. Его лицо показалось ему знакомым. Виктор Евгеньевич ухватил нахала за рукав и сильно дернул, пытаясь развернуть. Но, увидев свирепый взор рвущегося к воротам гандболиста, все-таки отступил.

И вдруг вспомнил, где он его видел. Это был тот самый депутат из провинции, который интересовался у Ягодкина, когда все это кончится.

А сейчас, рассмотрев, кого выискивал среди депутатов Виктор Столяр, он понял, что только что, в дверях премьер-министра, он столкнулся не с кем-нибудь, а именно с Лукашонком.

Да, такие игроки чаще всего и прорываются к воротам. «Никогда все это не кончится», — подумал он.

 

харизма

 

Виктор Столяр и был первым, кто обнаружил в этом колхознике, мечтавшем о должности сельского замминистра, харизму, чем гордился, как судьбоносным открытием.

Как-то они вместе отправились на встречу с научным активом.

Два молодых депутата. Столяр, юрист, оратор — слова не произносит, а чеканит. Лукашонок по-колхозному косноязычен, велеречив, но достает, наматывает, как кишки на барабан. Доктора и кандидаты наук, профессора и доценты Столяра слушали с интересом, а Лукашонка — с восторгом, первого — умом, а второго — нутром.

Когда возвращались, Столяр спросил небрежно, как в баню позвал:

— А не хочешь ли ты стать президентом?

— Каким еще президентом? — не сразу понял Шурик Лукашонок.

Новая Конституция была еще только в черновиках. Команда Капусты с вполне ясными намерениями укрепить его власть настаивала на введении в Республике президентства. В том, что президентом здесь станет именно Михаил Францевич, никто не сомневался.

Кому в таких условиях могла в голову прийти мысль претендовать на президентство?

Вспомнив, как совсем недавно он схватился с Капустой в борьбе за союзный мандат, как проиграл-то премьер-министру каких-то пару процентов, да и то из-за подтасовок, Шурик Лукашонок неожиданно для самого себя с предложением Виктора Столяра согласился.

Хотя сначала и посмотрел на него с подозрением. Нет ли тут подвоха? От этих городских всего можно ожидать. Не так уж они и дружили, чтобы такими кусками делиться. Но Столяр был вполне серьезен.

— Я согласен, — сказал Шурик. — Буду.

Столяр и придумал первый и безошибочный ход: поручить Лукашонку возглавить комиссию по коррупции, что вскоре и взорвалось, как бомба в ящике гвоздей.

Он же и внушал своим коллегам по парламентской оппозиции сделать ставку на кого-нибудь одного. Потом, мол, будет видно. Ему казалось, что власть, как и деньги, всегда легче поделить, чем получить. Сначала прорвемся, потом разберемся...

150 миллионов для полного счастья

— Слушаю? — поднял голову Михаил Францевич, когда Дудинскас вошел, еще не вполне оправившись после столкновения в приемной.

Увидев его таким всклокоченным и услышав, в чем дело, премьер-министр приветливо улыбнулся.

— Эти народные избранники кого хочешь достанут. Сегодня уже трижды выдергивали в Овальный зал: «Где обещанные реформы? Где приватизация? Когда, наконец, будут приватизационные чеки?»

По вздоху Дудинскаса премьер понял, что тот пришел с просьбой.

— Ну что? Чего тебе нужно для полного счастья? Для полного счастья Виктору Евгеньевичу было нужно целых сто пятьдесят миллионов.

Он все подсчитал. И написал обоснованную записку. Ему нужно сто пятьдесят миллионов льготного государственного кредита под шесть процентов годовых — на прирост оборотных средств, то есть на текущие нужды: закупку бумаги, оснастку, расходные материалы. Иначе «Артефакта» уже нет. Дубинок — тоже.

— Ни хрена не выходит. Специалисты есть, работать научились, но рынок — не для нас. Люди — не те.

Это Капусте знакомо. Эх, были бы у самого те люди... Но надо выручать.

— И это все? — спросил он, пробежав глазами докладную записку. — Это пустяк. — Фломастером он уже обводил заветную цифру. — Про пустяк это не ты — мне, это я — тебе говорю.

Дудинскас набрал воздуха, задержал дыхание, потом сглотнул, как проглотил ириску. Неужели все так просто?..

— Ты чеки «Жилье» видел? В курсе проблемы? Дудинскас кивнул. Чеками «Жилье», по которым намечалось продавать квартиры в собственность, они занимались с Комитетом по госимуществу. Даже разработали систему их обращения. Пока не вмешался Спецзнак...

— Сколько тебе времени нужно, чтобы их отпечатать?

— Если не будут лезть, думаю, что месяц-полтора.

Млявостью, присущей здесь многим, Капуста не маялся. «Антикризисную» услугу, оказанную ему когда-то Дудинскасом, хорошо помнил. Услуги он вообще не забывал. Чеки правительству были действительно срочно нужны, чтобы успокоить этих, засевших в Овальном зале... В верхнем углу страницы Капуста уже писал размашистую резолюцию председателю правления «Сбербанка» Хилову:

«Выделить, как фирме, выполняющей государственный заказ».

Сняв трубку, он пригласил Месникова.

— Значит, так, — сказал Капуста своему первому заместителю, едва тот появился в дверях кабинета. — Вы тут поработайте, чтобы к моему возвращению по кредиту все было готово.

Не обратив внимания на протестующее движение Месникова, премьер-министр поднялся:

— Я пошел докладывать Верховному Совету, что через месяц им будут чеки. Вам я даю двадцать минут.

Перехватив умоляющий взгляд вице-премьера, Дудинскас поспешил ему на помощь.

— Может быть, мы лучше пойдем, — взмолился он. — В чужом кабинете неудобно.

Капуста посмотрел недовольно.

— Ладно. Давайте. Только чтобы не тянуть. Месников облегченно вздохнул.

 

надо быть реалистами

 

— Слабо нам это сделать, — сказал Месников, когда они вышли в коридор.

Такое Дудинскас слышит уже не первый раз — чтобы усомнились в возможностях шефа. Вздохи последнее время раздаются все чаще. Даже на самых верхних этажах.

Куда девалась их уверенность? Неужели и впрямь приближенные Капусты почувствовали его слабину? Такой феномен утрачиваемой власти Виктору Евгеньевичу был известен. Утраченность распространяется волной — впереди известий, даже впереди факта. Сейчас, воспользовавшись случаем, Дудинскас решил Владимира Михайловича слегка «прощупать».

— Ну что, достают вас «молодые волки»?

Они шли пустынными коридорами Дома правительства.

— Это не волки, — мрачно буркнул Месников. — Это волкодавы... Скорее бы, что ли, выборы...

Да, похоже Михаил Францевич проглядел. И, потакая молодым в свержении Тушкевича, не почувствовал угрозы для себя, не ощутил реальной опасности.

— Надо быть реалистом, — словно угадав его мысли, сказал Месников. Но такие разговоры он вел осторожно. И, едва обозначив тему, повернул разговор к конкретному: — С кредитом что-нибудь придумаем. — Они уже остановились у высоких дубовых дверей какого-то кабинета. — Посмотрим, что нам посоветуют профессионалы.

Профессионалы, это были совминовские финансисты и юристы, все выслушав, дружно покачали головами.

— По закону не положено. Частным фирмам такие кредиты не выдаются.

Но к вечеру выход все же был найден. И буквально через неделю вместо кредита «Артефакту» выдали аванс на выполнение госзаказа — в том же размере, но зато вполне законно.

Это было последнее, что успел для Виктора Евгеньевича Дудинскаса сделать Михаил Францевич Капуста.

Следующий раз они встретились в конце весны. В самый разгар первой президентской избирательной кампании.

За месяц до выборов Дудинскас, предприниматель, заявился к премьер-министру (хотя его и не звали) и принес собственный избирательный план.

 

кому вы сдаете народ?

 

За несколько дней до того Виктор Евгеньевич с трибуны международного конгресса, проводимого ПЕН-клубом в Доме творчества писателей, взывал к своим собратьям по перу, предлагая им оставить амбиции и поддержать на выборах премьер-министра Капусту. Хотя бы из чувства самосохранения, выбирая их двух зол меньшее. Традиционный и насквозь понятный «партийно-аппаратный» Капуста против непредсказуемого и неадекватного Шурика Лукашонка.

Дудинскас уверял писателей, что, оказавшись у власти, ничего Михаил Францевич, конечно, не изменит, но зато обеспечит демократам пару лет отсрочки.

За эти «пару лет» какие-то прогрессивные силы могли бы оглядеться, разобраться, что к чему, собраться с духом и организовать в конце концов нормальную власть.

— Что вы делаете! — взывал он. — Кому вы сдаете народ?!

Но никто не слушал.

В перерыве «собратья по перу» набросились:

— На чью мельницу ты льешь воду?!

— Что за чушь городишь?!

— Кому продался?!

Победы какого-то Шурика никто даже вообразить не мог. И выходило, что Дудинскас призывает бороться против Тушкевича или Симона Позднего. Особенно наседал на него Ванечка Старкевич — из пишущих самый способный и самый молодой. К его чести и к огромному удовлетворению Дудинскаса, позднее он пришел, чтобы покаяться:

— Вы были правы, Виктор Евгеньевич. Поддержать тогда Капусту — был единственный выход. Но кто же мог предположить, что все так обернется!

Дудинскас мог. Не получив у коллег поддержки, он и ринулся в бой самостоятельно.

 

слабаки

 

Михаил Францевич его жест оценил. Хотя и отнесся к нему снисходительно: в своей предстоящей победе он не сомневался.

— Давайте ваш сценарий, — Капуста опустил очки со лба на переносицу и принялся читать. Как всегда, нетерпеливо.

Название ему понравилось:

«Михаил Капуста: меня вынуждают бороться за власть».

— Имеется в виду, — пояснил Дудинскас, как бы забыв, с кем говорит, — что вытаскивать Республику из развала — это не сахар, но и отдавать бразды кому попало — тоже нельзя.

Первым делом Виктор Евгеньевич предлагал немедленно снять с работы председателя Комитета по радиовещанию и телевидению Столетова. За то, что тот закрыл либеральную радиостанцию «Молодежная».

Михаил Францевич засомневался.

— Вы же не закрывали радиостанцию? — наседал Дудинскас. — Не отдавали распоряжение? Лично?

— Лично? Нет.

— Так и снимайте его с треском. Избиратели, пресса, даже демократы — все ждут от вас решительных действий.

— Он же не совсем виноват...

В том смысле, что такие решения самостоятельно не принимают.

— Проявите себя, — убеждал Дудинскас, — сработайте хоть раз на публику. Станете президентом — восстановите его в должности. Не станете — его все равно попрут. Но за это я вам обещаю поддержку самых яростных оппонентов.

Дудинскас не блефовал. Готовясь к встрече, он действительно, со многими переговорил, и два десятка наиболее активных журналистов согласны были встречаться с Капустой и обсуждать условия. Но сначала им нужны были доказательства его лояльности.

— Ладно, — сказал Капуста. — Остроумно. Еще какие ходы?

Ходов было достаточно, все такие же резкие, что, по мнению Дудинскаса, еще как-то могло спасти дело.

Михаил Францевич, по природе человек азартный, заметно оживился, тут же вызвав свою команду, стал с энтузиазмом раздавать поручения. Но стоило видеть, как повытягивались их «нестандартные» физиономии.

Дудинскаса премьер вскоре отправил, попросив дерзать дальше в том же духе и твердо пообещав через день-два на него выйти, чтобы вывезти на дачу в правительственный комплекс Скворцы и как следует запрячь в работу.

— Как в старые времена, — сказал Капуста, видимо, вспомнив, как Дудинскас выдал на-гора одним махом два десятка страниц антикризисной программы.

Покидая кабинет, Виктор Евгеньевич почти столкнулся в дверях с изумленно отступившим отставным московским полковником Подметалиным, узнал которого он по кудряшкам завитых волос. Из газет Дудинскасу было известно, что последнее время Подметалин подвизался у Капусты пресс-секретарем и главным идеологом в штабе избирательной компании. Они встретились взглядами, Подметалин тут же блудливо отвел взор, и Виктор Евгеньевич понял, в какой вате Михаила Францевича сейчас начнут валять. Как разомнут всю его решимость. Особенно в части сотрудничества с этими «горлопанами» из независимой прессы, союза с которыми все эти подметалы боялись даже больше, чем поражения шефа на выборах.

Так и вышло. Назавтра, на встрече со студентами университета, Капуста что-то невнятное промямлил о том, что радиостанцию «Молодежную» он лично не закрывал. Он, мол, вообще демократ, ему только не хватает поддержки...

Это все, что осталось от программы Дудинскаса, с таким азартом воспринятой премьером и кандидатом в президенты от уже утратившей силу власти. Само собой разумеется, что никто Виктора Евгеньевича ни на какую дачу не позвал.

За неделю до выборов, в субботу утром, Дудинскаса все же пригласили, правда, не на дачу, а в кабинет премьер-министра. Но внизу его уже ждала машина, на которой он уезжал в Голландию — закупать-таки оборудование для типографии. Валюты, полученной за визу, как раз хватало на самое необходимое. Тем более что с долгами он благодаря авансу рассчитался.

— Политика политикой, но кто-то должен и бульбу убирать, — объяснился он известными словами Капусты. Михаил Францевич обиделся:

— А я так рассчитывал на вашу помощь.

— Уже поздно, — сказал Дудинскас, нисколько не смущаясь грубостью такого заявления в кабинете, хозяину которого все еще подчинялись армия, КГБ, прокуратура, милиция. — Сейчас вам уже ничем не поможешь. — Не дожидаясь ответа, Виктор Евгеньевич продолжил: — Могу только пообещать вам, что во втором туре я весь в вашем распоряжении... Если, конечно, вы все-таки отважитесь хоть на что-то.

 

слепые

 

— Вы думаете, что будет второй тур? — с сомнением посмотрел на него Капуста.

Он подошел к огромному столу, жестом подозвал Виктора Евгеньевича и показал ему последнюю сводку по рейтингу.

Михаил Капуста, премьер-министр, разумеется, уверенно лидировал.

Заглянув в конец сводки и увидев, что подписана она директором Института прогнозных исследований П.П.Федоровичем, Дудинскас усмехнулся.

Павла Павловича Федоровича он хорошо помнил с тех времен, когда тот «добросовестно» душил все живое, ведая в ЦК культурой. Знал, что потом тот оказался в Москве, кажется, секретарем ЦК российских коммунистов.

— Эту туфту вам Подметалин с Федоровичем поставляют? — только и спросил Дудинскас. — Мне остается лишь пожелать вам удачи. — Уже у дверей Виктор Евгеньевич остановился: — В том, что второй тур будет, я не сомневаюсь. Я сомневаюсь только, что вы в него попадете.

 

всем по заслугам

 

Выборы Михаил Францевич Капуста продул с треском, в чем Дудинскас, увы, и не сомневался. Продул, несмотря на все старания аппарата, на все подтасовки и приписки. Так же продул, как и грозный, несгибаемый вождь неформалов Симон Поздний, как и мягкий любимец интеллигенции профессор Тушкевич, те, разумеется, без приписок. А проиграли они тому, кто жаждал власти и готов был вцепиться в нее зубами, кто пер вперед, не зная правил, не считаясь ни с кем и ни с чем, кого сразу угадали, на кого стали, сдавая Капусту, работать Подметалины и Федоровичи, милиционеры, управдомы, пенсионеры, аппаратчики, комсомольцы и кэгэбисты, местные и московские, — все.

Трудно представить себе человека, который получил бы власть с большим на то правом — при его решимости стерпеть все, отдать все, на все пойти, сделать невозможное. Даже поумнеть. Причем настолько, чтобы не позволить себе ни одного неверного шага.

Между первым и вторым турами Шурик, как называли его близкие друзья, а потом стали называть только недруги, парился в бане. Он всегда старался быть в хорошей физической форме.

— Ты что, гад, делаешь, — закричал он с полка приятелю, — ты ж меня комелем бьешь!

— Может, раз в жизни такая возможность, — пошутил тот, — звездануть от души президента.

— Тогда бей! Бей, сука, бей, бля, не жалея, бей, сколько надо! Потом я тебе верну...

 

Глава 7

 

возвращение долга

 

То, что собака зарыта вовсе не в Дубинках и наехали на них не только из-за его самоуправства, Дудинскас подозревал с самого начала.

 

второе дыхание

 

Виктор Евгеньевич, вполне довольный собой, сидел за столом в новом кабинете, достаточно просторном, чтобы проводить здесь любые совещания и худсоветы, хорошо обставленном и сверкающим свежим лаком нового паркета.

Незадолго до выборов они сняли в аренду трехэтажное здание бывшей городской типографии. Вернувшись из Голландии, где с дружеской подачи господина Доневера ему удалось по дешевке закупить полный комплект не нового, но вполне приличного оборудования какой-то обанкротившейся полиграфической фирмы, Дудинскас отпустил всех в отпуск и за лето (!), наняв строителей и монтажников, ухитрился все в этом здании перекроить, отремонтировать, установить весь этот «second hand», отладить его и запустить. Еще месяц ушел на разгон, и вот уже две недели, как все по-настоящему закрутилось.

Над головой грохотали полиграфические машины.

Кабинет расположен был прямо под печатным цехом, потолок слегка подрагивал, и даже покачивались белые шары модных светильников над головой. Такое очевидное неудобство удивляло посетителей, но Дудинскаса интерьер устраивал вполне. Гул над головой его радовал, если гул смолкал, значит, что-то случилось.

Случалось редко. С «демократией» в «Артефакте» было давно покончено, пора дискуссий и сомнений безвозвратно прошла. Дудинскас уже больше ни на кого не кричал, Гоша Станков пыхтел, как трактор, а Ольга Валентиновна осунулась, посерьезнела и перестала возмущенно взмахивать руками. Обретая второе дыхание, «Артефакт» разгонялся стремительно, как академическая байдарка со слаженной командой гребцов.

 

рекламный щит

 

В общем подъеме сыграло свою роль и то, что Дудинскасу удалось отбиться с Дубинками.

Угробив полгода на обивание порогов и доказательства, что он не верблюд, разобравшись и с Цитрусовыми, и с новыми начальниками, как бы восстановив с ними свой былой «статус неприкасаемости», Дудинскас неожиданно завоевал и то, что раньше называлось поддержкой коллектива. По крайней мере тех в нем, на кого он и хотел опереться, кого ценил за преданность делу — будь то вахтер, печатник-пробист или технолог, контролер, водитель или секретарь Гоши Станкова девушка Светка (только так ее Дудинскас называл), пришедшая случайно, но прижившаяся и тоже ставшая незаменимой.

Поначалу-то его многие считали чокнутым. И хотя в Дубинки на субботники ездили все, с охотой, с пониманием, пожалуй, только женщины.

А Гоша Станков именовал Дубинки отдушиной.

— Чтобы не забуреть с этими «ценными» бумагами, такая «отдушина», конечно, необходима... Но вот однажды говорит:

— Ты не волнуйся. Уж в чем, в чем, а в том, что Дубинки нам нужны, я не сомневаюсь. Хотя бы как «рекламный шит». Уверен, что без деревни мы не имели бы не только половины заказов, но и лицензии.

Это вполне соответствовало действительности, так как симпатия, которую испытывали к этому «островку оптимизма» многие из государственных чиновников, вызывала их сочувствие ко всему «Артефакту». Во всяком случае, активно мешали Дудинскасу в основном те, кто никогда у него в деревне не был, а помогали те, кто хоть однажды побывал, а значит, проникся. Да и солидные заказчики ценных бумаг, посетив Дубинки, приобщались и, узнав, куда и на что идут деньги от их заказов, становились сговорчивее в цене.

Так, незадолго до выборов, то есть еще при Капусте, Дудинскас встретился с министром природных ресурсов Иваном Михайловичем Светлым. Общий язык они нашли сразу, вспомнив его работу председателем колхоза, в котором Дудинскас бывал еще по киношным делам. К слову, именно там ему удалось позднее найти пару старых, но вполне пригодных мельничных жерновов.

Поднявшись на мельницу, расчувствовавшийся Иван Михайлович, глянув окрест, поведал, что ему в связи с предстоящей земельной реформой поручено разработать и изготовить удостоверения на право пользования землей.

Прикинув, о каком огромном количестве документов может идти речь, Виктор Евгеньевич постарался убедить Ивана Михайловича в том, что было бы «преступным» ляпать их как попало и что есть только одна фирма, и так далее.

Тут векторы интересов честнейшего Ивана Михайловича, искренне озабоченного интересами государства и хоть что-то полезное хотевшего сделать, совпали с интересом Дудинскаса и с интересом премьер-министра Капусты, на которого наседали «горлопаны», требуя хоть каких-то шагов навстречу земельной реформе. И в скором времени на свет появились сначала докладная записка в правительство, названная Виктором Евгеньевичем «Система документов на право пользования землей», а затем, четыре месяца спустя, и первая партия самих документов.

При этом сто пятьдесят миллионов аванса, полученного Дудинскасом с помощью Капусты, постепенно и незаметно списались, ужавшись из-за инфляции и растворившись в расчетах. «Артефакт» оказался надолго обеспеченным выгодной работой, перекочевавшей в новые условия из старых времен.

Именно эти удостоверения и печатались сейчас пятимиллионным тиражом, отчего рокот машин наверху звучал для Виктора Евгеньевича упоительной музыкой...

И вдруг наверху все смолкло. Машины остановились.

 

дело — дерьмо

 

Виктор Евгеньевич потянулся к селектору. Селектор не работал. Тут же вошла Надежда Петровна:

— Вырубили свет. — Следом за ней в кабинет уже вторгался главный энергетик Полиграфкомбината, у которого они арендовали здание. — Вот этот и выключил!

В ее возмущенной интонации Дудинскас сразу уловил подсказку: произошло что-то из ряда вон выходящее, надо наступать.

— Поступила команда, — сказал энергетик.

— Подошел прямо к рубильнику и, никого не спросясь, к-аа-а-ак дернет! — Грудь Надежды Петровны возмущенно вздымалась, из глаз разлетались чернильные брызги.

— За это вы ответите, — резко взял Дудинскас. — Или вы не понимаете, что остановить станки без предупреждения — преступление? Там же люди... Мало ли что может произойти...

Главный энергетик только хмыкнул.

«Этого чем обидели? — подумал Виктор Евгеньевич. — Надо проверить, не забыли ли выдать обещанную приплату».

— Договор аренды с вами расторгнут. И вы теперь здесь, извините, никто.

В кабинет боком задвинулся охранник из проходной:

— Там еще один ломится. Говорит, что министр... А мне — хоть папа римский. Если без пропуска... Или пусть проходит?

Дудинскас направился к дверям, на ходу бросив энергетику:

— Вы подождите в приемной, я сейчас.

Министр не министр, но заместитель министра печати Александр Ничипорович Новик действительно пожаловал. Лично. Прибыл, чтобы вручить письмо министерства о том, что вверенный им полиграфический комбинат расторгает с «Артефактом» договор аренды производственных помещений. Прямо в проходной письмо и вручил, вежливо улыбнувшись:

— Понимаю, понимаю: режимное производство. Посторонним вход воспрещен.

Пока Дудинскас читал, тот все-таки не удержался и от себя добавил:

— Как вы понимаете, это автоматически лишает вас лицензии на полиграфию.

На стене у вертушки проходной затенькал телефон. Дудинскас снял трубку.

— Думаю, что тебе это будет интересно, — он узнал встревоженный голос Станкова, — но только что...

— Вырубили свет? — съязвил Дудинскас.

Александр Ничипорович Новик, замминистра, нетерпеливо переминался с ноги на ногу у наружных дверей. Его до сих пор не пропускали.

— Свет уже включили. Правда, временно, до обеда... Но зато только что позвонили из твоего любимого Спецзнака. И попросили с сегодняшнего утра считать лицензию на производство бланков ценных бумаг недействительной. «Защитник отечества» уже подписал письмо на ее отзыв.

Дудинскас почувствовал себя фанерной мишенью, которую дырявят почем зря. Если, конечно, мишень что-то чувствует.

Новика он дальше проходной так и не пустил, сославшись на отсутствие у того допуска.

— Вы же заместитель министра, черт возьми! — забыв о субординации, Дудинскас не слишком подбирал слова. — Вы же бывший про-из-вод-ственник, а не какое-нибудь дерьмо! Вы что, не понимаете, что договоры не расторгаются с кондачка?.. Возьмите калькулятор и посчитайте, во что эта глупость нам с вами выльется: ремонт помещения, установка оборудования, сорванный госзаказ...

Но Александр Ничипорович был невозмутим. На предприятие он и не рвался. Тем более что из стоявшей неподалеку «Волги», нетерпеливо повизгивающей мотором, выглядывала весьма даже перекрашенная брюнетка... с бесконечно довольной физиономией Лаврентии Падловны.

— Александр Ничипорович! Нам пора...

 

нужна отсрочка

 

Вернувшись в кабинет, Дудинскас постарался мобилизоваться.

Гасить огонь, как известно, лучше всего сверху.

Столяр конечно же, Столяр, вот кто ему сейчас нужен. Но Виктор Илларионович, как выяснилось, на работе уже неделю не появляется: то ли в отпуске, то ли приболел — от его взъерошенной секретарши Дудинскас ничего не добился.

Капусты в новом правительстве уже нет, остались, правда, Лонг и Месников, но обращаться к ним не очень хотелось: последние месяцы они сидели тихонько, как, впрочем, и остальные начальники, покорно дожидаясь, когда решится их судьба, то есть когда Всенародноизбранный начнет исполнять свои предвыборные обещания всех вышвырнуть или посадить.

Сажать пока никого не сажали, но солидных чиновников одного за другим выкидывали из кабинетов Дома правительства, как котят, вытряхивая из письменных столов бумаги и выбрасывая в коридор их личные вещи, горшки с цветами и даже телефонные аппараты...

И все-таки... Лонг или Месников?

Дудинскас решил начать с того, кто пониже. И, совершив над собой усилие, снял трубку. Поздоровавшись, мягко спросил по-прежнему ли Галков подчинен Лонгу. И знает ли Степан Сергеевич, что он подписал распоряжение об отзыве лицензии? Оба ответа были положительными. Так. Теперь небольшая и конкретная просьба:

— Можете вы сказать этому «защитнику отечества», чтобы его люди успокоились и перестали нас дергать хотя бы на неделю? Ну пока все их запреты, как это и положено, будут идти к нам по почте. Или у них шило в заднице?

Степан Сергеевич, оказывается, кое-что еще мог. Дудинскас слышал, как по второму телефону он тут же позвонил Галкову. Из разговора он понял, что тот уезжает в командировку. «На сколько? — спросил Лонг. — Вот и хорошо. Через неделю вернетесь, тогда и продолжим».

— Степан Сергеевич, я все слышал, большое спасибо.

Тут же Дудинскас вызвал Станкова. Именно вызвал, а не пригласил.

— Что у нас с земельными бланками?

— Были сбои, сейчас наверстываем.

— Значит, так... На выходные выводите людей в две... нет, в три смены. Этот заказ нам нужно вырвать. В понедельник я подъеду к Светлому, попрошу, чтобы они оплатили нам за всю работу вперед.

— Вряд ли... Они и первую партию не забирают. Мы поэтому не больно и рвемся. Как ты сам понимаешь, сегодня удостоверения на право пользования землей никому не нужны...

— Почему? — рассеянно спросил Дудинскас, но, посмотрев, как вытаращился на него приятель, понял всю идиотскость вопроса.

Никто никому никакую землю давать уже не собирался. Как, впрочем, и приватизировать предприятия. «Золотая жила», на которую они вышли, тут же и иссякла. Акции, приватизационные чеки, сертификаты — все, что они собирались производить, оказались никому не нужными. Республика возвращалась назад, к «докапустинским» временам.

Тем более с земельными бланками нужно поторопиться. А дальше что-нибудь придумается. Всегда можно что-нибудь придумать.

— Ладно, посмотрим. Но людей на выходные выводи. Была пятница, тревожный конец так хорошо начавшейся недели.

 

«вы только не волнуйтесь...»

 

Субботним вечером, когда Виктор Евгеньевич поставив около дома машину, снимал щетки, рядом припарковался старенький «запорожец», привлекший его внимание своим задрипанным видом. Из него неуклюже выбрался крупный мужчина в спортивных шароварах и нелепой фетровой шляпе. Жил Дудинскас не в микрорайоне, а в доме, где ниже замминистра никого не селили, на «запорожцах» его соседи не ездили, и потому незнакомца он разглядывал с интересом. Несомненный дачник, прибывший с садово-огородного участка, куда ездил за картошкой и солеными огурцами.

— Не узнаете? — спросил тот, уже вплотную приблизившись.

— Владимир Михайлович?! Под кого это вы косите? Его поразила произошедшая с вице-премьером перемена.

— Да вот заехал тут к одному вашему соседу. Нужно спокойно потолковать, без лишних глаз и ушей. Со всех сторон обложили. Вот и маскируюсь, ухожу от «хвоста». Не хочется человека подставлять... Ну а у вас что нового?

Выслушав рассказ Виктора Евгеньевича, нахмурился:

— Они что, совсем идиоты?

— Именно, что совсем.

— Но от Дубинок-то хоть отцепились?

— Похоже, что да...

— Дикари, — сочувственно вздохнул Месников, — хулиганы с улицы.

Помощи он, естественно, не предложил. Какая помощь, когда тут и самому, похоже, не выкарабкаться, если, конечно, не вмешаются московские друзья. Правда, Виктора Евгеньевича попытался успокоить:

Эти сейчас за все хватаются. Но всего не заглотишь: кишка тонка. Профессионалов-то у них нет... Рано-поздно придут извиняться. Вы не волнуйтесь, все обойдется и перемелется.

Это Дудинскас как бы и без него понимал. Спасибо за сочувствие. Но вот подсказка ему необходима. Кто там у них еще в силе? Кто при новой власти остался на плаву, чтобы мог заступиться?

— Из наших общих знакомых, пожалуй, никто. Но вам и не заступничество нужно. Тут хорошо бы найти кого-то у них внутри, чтобы узнать, чего они прицепились.

Про Виктора Столяра, разумеется, Дудинскас не обмолвился, хотя знал, что отношения у них хорошие: тот даже уговаривал Всенародноизбранного оставить Месникова в новом правительстве: нужны, мол, революции профессионалы...

Но Владимир Михайлович заговорил про него сам:

— Виктор, конечно, мог бы, но... Он все-таки белая ворона. А вам, повторяю, не это нужно. Вам нужен кто-то совсем из них. Вам перво-наперво надо бы понять не то, кого ваши Дубинки так раздражают, а кому захотелось прибрать к рукам ваши ценные бумаги. В этом, мне думается, и причина...

Уже попрощавшись и дойдя до подъезда, Владимир Михайлович вернулся.

— А вообще я вот что скажу... — И здесь он слово в слово повторил фразу, уже слышанную Виктором Евгеньевичем от Столяра: — Помочь вам может только один человек. Вы знаете, кого я имею в виду... — И, увидев, как Дудинскас протестующе дернулся: — Нужно быть реалистами. И если вам действительно дороги все ваши... начинания, попробуйте пробиться напрямую. Хочешь не хочешь, рано или поздно, но всем придется идти на поклон...

 

письмо

 

В воскресенье, предварительно позвонив, Дудинскас отправился к Столяру.

При всех взаимных симпатиях они были не настолько близки, чтобы заявляться прямо домой. Но поджало, и тут уже не до приличий, тем более что после первой же его фразы, Виктор Илларионович настойчиво потребовал:

— Приезжайте. Я тут делаю вид, что болею. Весь дом завален таблетками, так что нам и на двоих хватит. Тем более что таблетки в основном успокоительные...

Рассказ Дудинскаса про визит Павла Павловича Титюни в Дубинки вице-премьера развеселил, особенно совпадение с мельницей. Бывают же такие случайности! Но от того, чтобы поинтересоваться у Титюни, в чем дело с очередным наездом, Столяр отказался наотрез:

— К этому загребале я не пойду. С ним мы будем беседовать, только когда он окажется на скамье подсудимых. Не сомневаюсь, все, что с вами происходит, делается с его подачи. Это их стиль. Сначала наехать, прижать, сломать, потом захапать... Но я всегда предпочитаю иметь дело с хозяином, а не с его вороватым слугой. А про хозяина вот вам мой совет: пишите письмо. Берусь доставить.

— Письмо я уже набросал...

Дудинскас испытывал естественную неловкость. Протягивая письмо, он пытался объяснить Виктору Илларионовичу, что на такое он решился только потому, что за «частным сюжетом» уничтожения Дубинок, а теперь и всего «Артефакта» ему видится общая болезнь новой власти. Нельзя, мол, душить все живое... И далее что-то мямлил... про сук, который нельзя рубить, про общую гребенку, про зерна, которые надо бы отделять от плевел...

Столяр смотрел, улыбаясь, и почти не слушал. Ничего объяснять ему было не нужно. Письмо он взял, тут же бегло прочел первые абзацы.

«Я не был в числе Ваших сторонников в предвыборной кампании, остро чувствуя, что в ближайшие два-три года нам нужны не политические перемены, а обеспечение экономической стабильности любой ценой».

Заглянув через плечо, Дудинскас прокомментировал:

— Здесь мне надо было объясниться...

Столяр кивнул.

«Но Ваша безоговорочная победа на выборах, первые шаги Вашей деятельности и Ваши публичные заявления о намерениях позволяют надеяться, что Ваш приход к власти может привести Республику к столь необходимой стабилизации, а затем и к подъему...»

— Дальше нужно было как-то прогнуться, — смущенно оправдывался Дудинскас. — Понимаете, когда ступаешь на деловую платформу и начинаешь заниматься конкретным делом, многое видится иначе. Хочешь не хочешь, но реальности приходится подчиняться. Избран-то он всенародно...

Столяр поднял голову и посмотрел на него с любопытством.

— Ну а теперь — суть, — Дудинскас даже вспотел. Не он ли совсем недавно заверял, что не сможет жить в государстве, где будет избран такой президент. Столяр это знал, не мог не знать...

«Осмеливаясь пригласить Вас в Дубинки, полагаю, что опыт "Артефакта", который работает вот уже пять лет, самым прямым образом отвечает тем принципам, которые Вы публично провозглашаете. Мы производим, а не посредничаем или перепродаем; причем не просто производим, а осваиваем высокие технологии, в которых остро нуждается государство. Придя на выделенную нам землю, мы не уродуем ее, а всеми силами облагораживаем, возрождаем на ней народные ремесла и добрые традиции... Фирма небольшая, в ней всего 220 человек, но я уверен, что наш опыт и наши проблемы покажутся Вам весьма небесполезными...»

Здесь Столяр согласно кивнул.

— Все правильно, — сказал он. — Шанс, конечно, не очень большой, но это все-таки шанс. И было бы по меньшей мере глупо его не использовать... Как вы понимаете, про глупость это я вовсе не вас имею в виду. При всем моем восторженном почтении.

Как и любой, кто знал Дудинскаса, он не сомневался, что, заполучив к себе Всенародноизбранного, Виктор Евгеньевич сумеет обрести в его лице покровителя.

Дудинскас же не сомневался, что с подачи его тезки дело с приглашением сладится. С учетом той роли, какую сыграл Виктор Столяр в судьбе Всенародноизбранного, оказавшись однажды его крестным отцом...

Виктор Евгеньевич еще не знал, что между ними уже давно пробежала собака и в своем «протеже» Виктор Илларионович уже успел разочароваться.

 

«с дуба падают листья ясеня...»

 

Первым обнаружив в Шурике Лукашонке харизму, Столяр не сомневался, что председатель колхоза, отличавшийся на хозяйстве лишь мордобоем, — именно тот лобастый бычок, который легко разнесет ворота властного двора.

На фоне партийных котов, разомлевших от тяжелой пиши, да еще и напуганных экстремизмом Симона Позднего, поджарый и нахрапистый футболист межрайонной сборной легко мог сойти за Робин Гуда, тем паче в этой Вандее с ее провинциальной коммунистичностью.

Особенно если его чуть поднатаскать...

В том, что управлять им будет не очень сложно, Столяр тоже не сомневался, как и остальные «молодые волки», с энтузиазмом голодных волчат разрабатывавшие стратегию избирательной кампании, просчитавшие все ходы и предвкушавшие куски, которые они оторвут.

Но с первых же шагов бычок взбрыкнул.

Едва почувствовав запах власти, он рванулся к ней сломя голову, и ставку сделал не на них, а на близких ему по духу провинциалов, пусть «колхозников» и «замполитов», но зато понятных.

Абсолютным своим чутьем Шурик Лукашонок сразу угадал, что интеллигентские штучки переучившихся юристов ему не нужны, как и та часть голосов на выборах, которую они могли бы ему принести.

Когда во время теледебатов ведущий с откровенной иронией спросил Лукашонка, с чего, придя к власти, он собирается начать, тот, не задумываясь, пообещал:

— К новому году запущу все заводы. Сидящий напротив Капуста оторопело спросил:

— Как же вы собираетесь это сделать?

Этот вопрос, скорее всего, его окончательно и погубил, лишив решающей части голосов. Народу нужны были не вопросы, а ответы. Вернее, ответ, один-единственный. Шурик Лукашонок знал этот ответ:

— Всех посажу.

Виктор Столяр ему всегда был неприятен. Этот, как его называли депутаты, «токующий павлин» (Павел Павлович Титюня в деревне Дудинскасу объяснил: «Хвост, как у павлина, а токует, как глухарь, только себя и слышит»). С его эрудицией, навязчивым законничеством, с его умением одеваться, дарить цветы и делать комплименты дамам, да еще с его дурацким сарказмом...

Сидели как-то втроем, с еще одним «умником», Дмитрием Волохом, обсуждали план воздействия на электорат по категориям: рабочие, колхозники, учителя, военные, врачи... Тут же решали, кто кем займется...

— А кто будет работать с проститутками? — спросил Волох.

— Это зачем? — не понял шутки Шурик. Ему было вовсе не до шуток.

— Проститутки у него есть, — сказал Столяр. — Это мы.

Недавно испеченный кандидат в народные избранники побледнел. Он не понимал шуток вообще, тем более на свой счет. Он даже никогда не улыбался.

Когда расходились, подошел к Виктору, придвинулся вплотную и процедил со злобой, навсегда забирая бразды:

— Хватит духариться, дальше командовать буду я.

Первым обнаружив харизму, первым Столяр и опомнился. Но было поздно. От участия в избирательной кампании Виктор Илларионович устранился, а накануне выборов попросил жену Нину поставить в церкви свечку: «Если он пройдет, мне не жить».

Прошел. И уговорил (харизма) Столяра войти в новое правительство. Он был напуган новой ролью и боялся остаться один на один с необозримым числом проблем. «С кем мне без тебя работать, Витя? С этими олухами?»

Первое время Виктор Столяр, вице-премьер нового правительства, летал, как на крыльях. Он был незаменим, он был призван и понимал, что без него Всенародноизбранный, как без рук. Законы, указы, перестройка госаппарата...

Даже на инаугурации вместо президента, напуганного необычностью происходящего, с дипломатами общался он...

А сразу после — «пир победителей» в резиденции на местном «море», когда приближенные и соратники, вырвавшиеся вдруг во власть, сняли нагрузку, перебив посуду, облевав, обсморкав скатерти и занавески, перещупав вусмерть перепуганных официанток и поварих. Два месяца Павел Павлович Титюня не мог найти замену уволившейся назавтра обслуге.

Вообще-то Столяр все понял еще раньше, когда появились никакими законами не предусмотренные сначала Управление Хозяйством, потом Главное Управление Безопасности, которое возглавил отставной майор, первым делом разославший во все организации письмо... с поручением

«немедленно сообщить об известных им фактах коррупции вышестоящих начальников». «Для удобства» к письму даже прилагался формуляр, который оставалось только заполнить.

Но сейчас, на этом пиру, Виктор Илларионович увидел то, чего и в страшном сне не мог вообразить. На его глазах храм власти — той самой, к которой он так стремился, превратился в хлев.

 

дело в шляпе

 

Назавтра, то есть в понедельник, во второй половине дня, выполняя данное Дудинскасу обещание, Виктор Илларионович Столяр понес его письмо на пятый этаж. Было назначено, и он отправился обсудить с главой государства наболевшие вопросы.

Но не вернулся. Точнее, не дошел. Как раз в тот день, перед какой-то зарубежной поездкой, Шурик Лукашонок, Всенародноизбранный, был занят, он примерял шляпы, целую гору которых приволок Главный Завхоз Титюня. Принять вице-премьера он не смог.

...Чуть раньше Столяру в свите пришлось посетить детский дом. Встреча с высоким гостем была организована в младшей группе.

По известному сюжету: президент и дети, детишкам раздали цветные воздушные шарики. И сейчас, обступив усатого дядю со смешным зачесом, мальчики и девочки, разомлевшие в свете юпитеров, слушали, что он им говорит.

А дядя говорил, как всегда долго и без бумажки, в руке он держал ниточку, на которой был шарик. Не переставая говорить, он продвигался к самой маленькой девчурке, у которой зато был самый большой шарик, отчего она и стояла чуть в стороне. Не переставая говорить, усатый дядя машинально взял у нее ниточку и отдал взамен свою.

Когда, не переставая говорить, дядя уехал вместе с другими дядями, девочка заплакала. В этом государстве никогда раньше не было Всенародноизбранных, она была маленькая и не могла знать, что самый большой шарик может быть только у одного человека...

Это было чуть раньше, а сейчас Столяр Виктор окончательно прозрел и понял, что от этой власти ему ничего не обломится... Кроме шляпы, одной из целой груды на столе в приемной, забракованных Шуриком Лукашонком и щедро раздариваемых Павлом Павловичем Титюней всем приближенным.

Тогда он хлопнул дверью и ушел, швырнув на стол заявление об отставке, которая в тот же день была принята.

Попало ли его письмо, оставленное Столяром в приемной, адресату, Дудинскас так никогда и не узнал.

Зато он узнал другое, о чем Виктор Илларионович, находясь на государевой службе и всегда строго соблюдая чиновничьи правила, не мог ему рассказать до своего добровольного и, как многим показалось, мальчишеского ухода.

 

указ

 

За неделю до исторического открытия мельницы Всенародноизбранным был подписан довольно странный указ, он назывался «Об отмене пункта 5 Постановления Совета Министров № 347» и содержал всего две строчки, предписывающие этот пункт отменить.

Знакомясь с указами, большие начальники визируют их персонально, но из всех только Степан Сергеевич Лонг попросил своего помощника посмотреть, что это за постановление такое и что там за пятый пункт. От Лонга о нем узнал и Столяр. В пункте пять значилось: «Принять к сведению, что...» И далее — про «Артефакт», который на площадях, арендованных у Полиграфкомбината, установил оборудование и освоил производство ценных бумаг...

Таким образом, президентским Указом отменялось... принятие к сведению.

Тем, кто давно уже точил на Дудинскаса зубы, этого оказалось достаточно, чтобы услышать ясную команду, за исполнение которой сразу и взялись, причем «на всех фронтах».

Оставалось выяснить, чем порожден был этот документ.

 

без правил

 

В среду утром Дудинскас уже выкладывал ворох бумаг на стол заместителя председателя Высшего хозяйственного суда Республики.

Когда-то они дружили, поэтому принял судья Виктора Евгеньевича без проволочек. Но его бумаги даже листать не стал.

— Ежу понятно, что никакой юридической связи между этим Указом и расторжением с вами договора аренды нет. И так вот взять и расторгнуть договор никто не имеет права...

— Дай мне такое заключение!

Тот только вздохнул и кивнул в угол кабинета. Весь угол был заставлен кипами бумаг, перевязанных бечевкой.

— Вот. Накопилось за последние месяцы. Исковые заявления частных фирм. Не то что отвечать, некогда даже просматривать... Думаешь, ты один? И всегда одно и то же: «наехали», придушили, постановили все забрать...

Дудинскас понял, что с судом у него ничего не выйдет.

— Если бы они могли что-нибудь хапнуть и на этом успокоиться, — сказал судья. — Ну пусть бы эти несчастные фирмачи им постоянно отстегивали. Установили бы дань какую-нибудь, или оброк, или хотя бы барщину. Но нет, им нужно все...

— Пашку Марухина помнишь? — спросил Дудинскас. — Вы ведь с ним вместе в школе учились...

С полгода назад Паша Марухин, приятель Дудинскаса и второй (после Миши Гляка) консультант, построил с американскими партнерами шикарный ресторан «Комета-пицца» при бывшей интуристовской гостинице, незадолго до того акционированной. Сразу акционерное общество «проверили» и быстренько разогнали. А оно у Паши в учредителях. Понимая, что теперь его очередь, Паша заявляется — атлетически сложенный седовласый красавец, всегда в ярком пиджаке и при «бабочке», как столичный тенор на гастролях.

— Слушай, у тебя там знакомые. Можешь помочь? Знакомые у Виктора Евгеньевича везде, Паша это понимал, но помочь Дудинскас не мог, это Паше тоже было известно. Поэтому просил он совсем о немногом:

— Ты меня только с ними сведи. А дальше это уже мои заботы.

Хорошо. В Дубинках как раз праздник. Сговорились, что Дудинскас нужных людей пригласит, а Паша за ними заедет и привезет в деревню.

— Мне от тебя больше ничего и не надо. Дальше я уж сам.

— Ну смотри...

На следующий день после праздника Марухин, счастливый, благодарит:

— Все классно. Сговорились о совместной деятельности. В конце недели велели приходить — и без проблем.

Дудинскас заподозрил неладное, но Паша, как всегда, был исполнен оптимизма.

В пятницу к концу дня заявляется черный.

— И что, ты думаешь, они предложили мне отдать?

— Я тебя предупреждал...

— Нет, ты скажи, сколько ты думаешь, сколько?..

— Половину?

— Все! — Паша кругом прошелся по комнате, как хоккеист, забросивший шайбу.

— Как — все? Там же на полмиллиона вложений...

— А вот так. Подписывай, говорят, бумаги — и свободен. Оставайся у нас директором, вкалывай, сколько хочешь, сколько хочешь, воруй...

Выслушав веселенькую историю про однокашника, судья задумался...

— С Пашей понятно, — сказал он. — Но от тебя-то что им нужно? Твои Дубинки — не «Комета-пицца», там не больно разживешься... Хотя... Наехали-то и на типографию... Может быть, им нужна типография?

— Так дашь ты мне заключение или не дашь? Судья отрицательно покачал головой.

— Не дам. Никаких таких заключений мы частным фирмам не даем. Но вот если...

Дудинскас посмотрел на него с нетерпением. Что — если?

— Вот если нас официально запросит... ну хотя бы то же Министерство печати и культуры, соответствующие разъяснения мы им, конечно, выдадим.

 

моськи

 

Моська из крыловской басни лает вовсе не из-за отважного характера, а от глупости. Хотя настоящие собаки бывают и осторожны, и мудры...

 

алая гвоздика

 

— Ты почему моего лучшего заместителя публично говном обозвал? — деланно возмутился Иван Анатольевич Утевич, когда Дудинскас ему позвонил.

Они познакомились давно, когда Утевич тихонько работал в отделе культуры ЦК под Федоровичем, курировал Союз писателей, поэтому опекал комиссию московского ЦК, которая приезжала разбираться с событиями 30 октября. Особого партийного рвения Утевич никогда не проявлял, отношения с неформалами старался не обострять, с Дудинскасом и вовсе общался по-приятельски.

При Капусте он вырос до председателя комитета по печати, а после очередной реорганизации, объединившей печать с культурой и физкультурой, стал исполняющим обязанности министра.

— Я и тебя могу обозвать. И тоже публично.

— Тогда приезжай, — Иван Анатольевич положил трубку

В старые времена начальников Виктор Евгеньевич делил (кроме всего прочего) на тех, кто снимает телефонную трубку сам, тех, кому дозваниваются только через секретаршу, и тех, с кем переговорить можно лишь после подробного объяснения с помощником.

Утевич отличался от всех: он обижался, когда ему звонила чья-нибудь секретарша. Хотя отличался он и не только этим.

Во время «наезда» на Дубинки Служба контроля попросила его дать заключение «о целесообразности» создания в Республике частного музея. Он и дал — о целесообразности. Коротенькое, на четверть странички. Ему тут же указали на несерьезное отношение к поручению. И попросили в два дня все исправить. Через два дня было готово новое заключение, уже на пяти листах, но все о том же: музей необходим. В конце приписка: виновные в подготовке прошлого ответа строго наказаны.

— Ты почему заместителя министра публично называешь дерьмом?

В кабинете Утевича за длинным столом для совещаний вдоль боковой стены сидел Александр Ничипорович Новик, недавно привозивший письмо о расторжении договора. Всем своим видом он демонстрировал оскорбленность пятиклассника, незаслуженно получившего двойку.

— Я и министра могу публично, — специально для него повторил Дудинскас.

Александр Ничипорович вздрогнул и с испугом посмотрел на шефа.

— Меня? — поднявшись, Утевич перешел к столу для совещаний.

— Вас, — Дудинскас перешел на «вы», он всегда различал эту тонкость, — если, конечно, вас утвердят в этой должности.

Сели, стали объясняться. Письмо, подписанное Новиком, незаконно. Никаких форс-мажорных причин для расторжения договора аренды, заключенного на пять лет, нет, и любой суд права «Артефакта» восстановит. Кто не верит, пусть делает запрос. Но пока суд да дело, «Артефакт» лишается лицензии, а значит, перестает существовать. Здесь Дудинскас готов сражаться «до упора».

— В этой истории будет два раунда, — сказал Виктор Евгеньевич после долгих разбирательств. — Думаю, что первый вы выиграете. Отберете у меня эту цацку под названием «Артефакт», чем вынудите меня вернуться к моим прежним занятиям — публично вас изобличать, показывая, кто есть кто. Заниматься этим я буду до конца жизни и обещаю вам этот второй раунд выиграть. Зачем это нам с вами?

Иван Анатольевич тоже встал и неожиданно засмеялся.

— Вы даже представить не можете, Виктор Евгеньевич, насколько искренне я желаю вам победить уже в первом раунде, — и повернулся к Новику: — Отзывай взад свое послание.

— Но ведь звонили, — тот перешел на шепот, но Дудинскас услышал, — от Павла Павловича.

— Они звонили, а он, — Утевич кивнул в сторону Дудинскаса, — напишет. И так нас с тобой разрисует, что вовек не отмоешься.

Назавтра письмо о расторжении аренды было отозвано лично исполняющим обязанности министра.

Виктор Евгеньевич тут же заявился и торжественно вручил Ивану Анатольевичу алую гвоздику.

— За проявленную революционность мышления. Из всех «больших ребят» Утевич оказался единственным, проявившим в этой истории сообразительность и заглянувшим далеко вперед. Он вообще старался при новой власти оставаться человеком разумным.

 

версия

 

Имя произнесено, пусть и шепотом, но услышано. Подозрения Дудинскаса подтвердились. Павел Павлович Титюня в этом спектакле — главный дирижер.

Все сложилось. Теперь Виктор Евгеньевич наверное знал, кому понадобилось их доставать, кто подсказывал и Службе контроля, и Цитрусовым, и Галкову, и Спецзнаку, и Новику, кто их направлял и даже кто готовил этот странный Указ, «информируя» Всенародноизбранного.

Технология понятна. Доложили главе государства, что частная фирма захапала производство государственных ценных бумаг. Это могло всколыхнуть даже гораздо менее подверженного. Тонкость же в том, что производили в «Артефакте» не ценные бумаги, а бланки ценных бумаг, которые сами по себе никакой государственной ценности не представляли, а ценными бумагами становились лишь после того, как их заверяли подписью и гербовой печатью. Но кто такую тонкость может уловить на слух? Тут и подсунули Указ на подпись. Ничего, мол, мы принимать к сведению не будем. Придет время — разберемся...

Вот время и пришло.

Как делается дальше, Столяр рассказал, хотя Дудинскас это знал и без него. Делается-то просто, как с Пашей Марухиным: сначала наезжают, потом прижимают. И хоть веревки вей.

Наезд на Дубинки — это как бы первый, предупредительный залп. Доложили, что объявился самозванный помещик, да еще из неформалов, скандалист и писака, захватил полторы сотни гектаров, при том что и заслуженным людям больше сорока соток никогда не выделяли...

Хотя вряд ли об этом докладывали. Дубинки им были не больно нужны. Только как повод. Пал Палыч приехал, бывший райкомовец привык ценить живые ростки, а тут еще с ветряком так совпало, нашла ностальгия. Вот и расслабился, отчего и оставил их в покое, позволил Дудинскасу разобраться. Дубинки выстояли, тогда огонь перенесли на ценные бумаги.

Но зачем? На кой им вообще нужен «Артефакт»? Чего прицепились?

Всплыла в памяти добродушно-лукавая физиономия Главного Завхоза Павла Павловича Титюни:

— А где остальное?

Делать нечего. Вопросов накопилось больше, чем ответов. И Дудинскас решился сунуть голову в пасть льва.

 

с дальним прицелом?

 

Набрав номер и услышав долгие гудки, Виктор Евгеньевич посмотрел на часы. Без четверти восемь. До такой поры на службе не засиживаются. Только старые дураки, которым все мало. Вроде Гоши Станкова...

— Слушаю?

— Павел Павлович, это Дудинскас. Я вот сижу и думаю: ну кому бы позвонить. Кто у нас может вкалывать с утра допоздна?..

— Ты давай прямо. В чем дело?

— Вы же хотели посмотреть главное. Чего ж не приезжаете? Сижу как дурак с вымытой шеей.

— А ты звал? Ладно, ладно, только давай чтобы не темнить.

Павел Павлович прибыл назавтра, еще до начала рабочего дня. С собой захватил замминистра Новика. Дудинскас поджидал у проходной. Александр Ничипорович вертушку повернул с видимым удовольствием — оттого что про допуск его не спросили. На Виктора Евгеньевича даже не глянул. Зато в кабинете огляделся по-хозяйски (производство они не смотрели, проследовали по цехам, не задавая никаких вопросов).

Кабинет им понравился, Павла Павловича заинтересовал паркет. Он даже потоптался, попрыгал, проверяя, не ходят ли паркетины. Остался доволен.

— На бустилат ложили?

— Нет. По старинке, на битумную основу.

— Лак московский?

— Нет, польский, с отвердителем. Лучше держится.

— Надолго, значит, устроились?

Виктор Евгеньевич промолчал. Посмотрел на Новика. Судя по всему, надолго ли они здесь, зависело теперь от него.

Но Титюня ответа не ждал. Присесть отказался. «Какой еще кофе? Был бы коньяк...» Движение Дудинскаса к сейфу остановил: «С ума спятил? Перед работой!..»

Посмотрев в упор, подвел черту.

— Значится, так. В пятницу тащи справку о доходах. И к концу следующей недели никаких проблем у твоей фирмы, как я думаю, больше не будет. — Здесь он посмотрел на оторопевшего замминистра, который, впрочем, тут же согласно кивнул: — А тебе, — обращаясь к Новику, — считай, что не обломилось.

Дудинскас остался один. В пустом кабинете и в полном недоумении. Может, впервые в жизни он абсолютно ничего не понял.

 

круглый дурак

 

— Что это? — спросил Дудинскаса хозяин кабинета, кивком поздоровавшись и заглянув в положенную перед ним папку, как заглядывают в банку с червями.

— Справка о доходах, — сказал Виктор Евгеньевич, — вы просили. Здесь динамика наших доходов за последние полгода.

Павел Павлович Титюня отодвинул папку и посмотрел на Виктора Евгеньевича, как смотрят на шкаф. Даже любопытства не было в этом взгляде, да и взгляда не было, в том смысле, какой в это слово обычно вкладывают.

Больше Дудинскас его не интересовал. Павлу Павловичу позвонили из стоматологической поликлиники, ему нужно было что-то делать с зубами.

Потом позвонили с галантерейной базы, потом с лесопилки. Потом затрезвонили сразу три телефона...

Просидев минут пятнадцать, Виктор Евгеньевич поднялся уходить. Таким круглым дураком он себя еще не ощущал.

Титюня оторвался от разговоров, положил все три что-то щебечущие трубки на полированный стол:

— Со всеми вопросами...

Снова зазвонил телефон. Титюня поднял и тут же опустил трубку.

Дудинскас даже оглянулся: кому это он? У него никаких вопросов не было.

— Со всеми вопросами — к Капитану, — Дудинскас попятился, физически ощутив, как защелкнулись наручники. Титюня улыбнулся. Все-таки от природы он очень мягкий человек. — Это мой заместитель. Такая фамилия. Тебе позвонят.

 

непосредственность

 

Взяток Виктор Евгеньевич никогда не давал. Если не считать истории с Вовулиными телевизорами.

В это никто не поверит, но при Капусте Виктор Евгеньевич сумел протянуть сквозную цепочку заинтересованности от Дубинок до самого верха, упрямо не замечая, сколько сложностей влечет за собой эта его придурь.

На что ему однажды в одной из приемных и намекнули:

— Иногда, Виктор Евгеньевич, начинает казаться, что вам очень мешает ваша... — доброжелатель тяжело вздохнул, подбирая нужное слово, — ваша непосредственность.

А вздохнул он потому, что сложности-то Дудинскасом создавались, а смысла в том не было никакого. Никто ведь ни в чью бескорыстность давно не верил. И бескорыстно помогая Дудинскасу, даже Владимир Михайлович Месников не мог быть не заподозренным в мздоимстве — когда всем известно, сколько выкладывают только за то, чтобы попасть к нему на прием.

Обходиться без взяток Дудинскасу удавалось еще и потому, что «большие ребята» его всегда немножко побаивались. Хотя давно он уже не снимал и не писал, и с мегафоном на митингах не ораторствовал...

Но вот пришли новые люди, статей его они никогда не читали, фильмы, может, и смотрели, но титры не запомнили, фамилию вообще путали, историей давних схваток с номенклатурой не интересовались, как и вообще историей... Сразу выскочив, они ни с какими правилами не считались, потому что их не знали, про сопричастность слышали только в связи с Уголовным кодексом. Брали поэтому у всех, неловкости не ощущая. Потому и Дудинскасу без всяких обиняков предложили снять все его трудности до конца недели.

А он явился со своей дурацкой справкой о доходах.

Теперь вот жди, когда позвонят.

 

примите участие

 

Позвонили даже раньше, чем он добрался до «Артефакта».

Едва Дудинскас вошел в приемную, Надежда Петровна доложила, что звонил заместитель Павла Павловича Титюни и потребовал к пятнице представить докладную записку с предложениями по развитию в государстве производства бланков ценных бумаг. Разумеется, при участии «Артефакта» — в качестве головного предприятия, что было особо подчеркнуто.

 

«потерянное поколение»

 

Выслушав Виктора Евгеньевича, его приятель Гоша Станков принялся заваривать кофе. Оставаясь на работе вечерами, кофе он заваривал в огромном дистилляторе и грохал обычно сразу по две большие кружки. На этот раз одну кружку он отдал Дудинскасу.

— Слушай, давай поговорим, а? С этим блядством все как-то не получается...

Дудинскас поднялся и вышел. Через две минуты вернулся с бутылкой какой-то сувенирной дряни и двумя стаканами. Молча разлил.

— Как я понял, нас приглашают к сотрудничеству, — сказал Станков. — И для того чтобы ты был сговорчивее, вот уже целых полгода тебя трясут, как грушу.

— Может, стоит попробовать? — сказал Дудинскас не очень уверенно. — В конце концов мы же хотели уйти под государственную крышу... Крыша другая, но хрен редьки не слаще.

— Ну да. И будет, как с Пашей Марухиным: сколько хочешь, воруй.

Воровать не хотелось. Им все время чего-то не хотелось. Не хотелось торговать, не хотелось халтурить, выпуская книжную порнуху и дешевые детективы, не хотелось печатать этикетки для спичечных коробков, не хотелось покупать оборудование, не хотелось быть собственниками... Последнего они просто не умели. Слишком рано для этого родились и слишком поздно пришли в бизнес.

Им не хотелось играть по новым правилам. Они никак не могли понять, что работать нужно ради денег и зарабатывать их нужно любыми способами, потому что только тем, сколько ты заработал, и оценивается результат.

— Иногда мне начинает казаться, — сказал Станков, — что Вовуля Лопухов был все-таки прав. В наших условиях не нужен никакой порядок. И никакое упорство... Иногда я даже завидую молодым. Дудинскас засмеялся.

— Ладно, давай будем, — Станков поднял стакан.

— Будем, — согласился Дудинскас. — За молодежь. Может, и зря я Вовулю выгнал.

— Я вот по сыну смотрю, — согласился Станков. — Они за все хватаются, у них сто дел. Схватился, не вышло, бросил. «Сникерсы», машины, компьютеры, теперь еще цветной металл... Но зато — независимость. Одно грохнут, за другое на них наедут... Здесь грохнули — пошел дальше. Но вот нечаянно что-то получилось, пусть из ста одно, и он уже победитель. А ты давишь до упора, прешь до победного конца, тут, в этом конце тебя, и прижимают. И все. Никаких вариантов, полный каюк... Может, они правы? Может, сегодня так и надо — хвататься сразу за все?

— А мы что, не хватаемся? Книги, мельница, автоколонна, колбаса, теперь вот ценные бумаги...

— Соус другой, — сказал Станков. — Впрочем, мне нравится. Иначе скучно.

Дудинскас снова налил.

— Будем?

Станков опорожнил стакан.

— Знаешь, — сказал он, — мне иногда кажется, что Хемингуэй что-то напутал. Или безнадежно устарел. Это не они, это мы — потерянное поколение. У них не было прошлого, оно не состоялось из-за войны, у нас прошлое как раз есть. Но с ним не то чтобы жаль, с ним просто невозможно расстаться.

— Это не Хэм сказал, а эта баба, Гертруда... Все вы, говорит, потерянное поколение. Помолчали.

— Пошли, — сказал Дудинскас. — Уже поздно. Завтра засядем за докладную.

— Неужели ты так скурвился? — Станков, отставив руку со стаканом, щурился, пытаясь поймать резкость. За две последние недели он изрядно устал.

— Я не скурвился, Гоша. И не хочу, чтобы со мной это случилось. На этом и стою.

— Но этого же никто, ты понимаешь, никто не видит!

— Да, но это неважно. Важнее, что ощущаю я.

 

почти свадьба

 

Просидев с Гошей Станковым двое суток — последнюю ночь до петухов, докладную о развитии отрасли они состряпали, соображения и предложения записали, благо материала у них хватало. Оценка ситуации, проблемы, предложения, перспективы... Единственное, что обошли, так это вопрос об участии «Артефакта».

Первый заместитель управляющего Хозяйством Всенародноизбранного со странной фамилией Капитан, к которому они явились, как и было назначено, к восьми утра, записку взял и погрузился в чтение.

Дудинскасу он протянул какой-то листок.

— Вы пока посмотрите.

Это был проект нового Указа Всенародноизбранного о передаче всего производства ценных бумаг Республики в ведение Управления хозяйством с созданием для этих целей закрытого акционерного общества. Все их догадки, таким образом, подтвердились.

«Вежливые ребята, — мелькнуло у Дудинскаса. — Показывают-то проект, а не готовое постановление».

Внимательно прочитав докладную, Леонтий Капитан посмотрел на Дудинскаса, на Станкова:

— А мы уже и руководство Спецзнака пригласили... И принялся читать снова. Потом поднял голову:

— Что это означает, Виктор Евгеньевич? Виктор Евгеньевич пожал плечами.

— То и означает, что мы не хотим в этом деле участвовать. Вы вместе со Спецзнаком создавайте свое производство, мы с удовольствием передадим вам наш опыт и все наши наработки. Пока вы окрепнете, мы будем работать. И какие-то первые потребности, какие-то дыры заткнем. А потом займемся чем-нибудь другим.

— Вы ведь хотели ЗАО? Вот вам, пожалуйста. Почему же вы расхотели?

 

шаг к свободе

 

— Люди не нравятся или из принципа? — спросил Капитан с нескрываемым сарказмом.

Виктор Евгеньевич вспомнил приемную Титюни (двери напротив), в которой ему недавно пришлось побывать, потом свою «справку о доходах», с которой он так облажался, и вслух подумал:

— Настолько не нравятся люди, что уже из принципа. В этот момент в кабинет гуськом заходили приглашенные на совещание. Первой — Лаврентия Падловна — с улыбкой уличной проститутки, затем Александр Ничипорович, он улыбался подобострастно, последним вошел Коля Слабостаров в ярко-салатовом абсолютно импортном пиджаке, отчего походил на стилягу конца пятидесятых, а улыбался глупо, как жених, которого привели к родителям богатой невесты.

Войдя, они выжидательно встали возле дверей. Их вид свидетельствовал о готовности сотрудничать — с любимым «Артефактом», с горячо любимым Капитаном и всенародно любимой властью. До гробовой доски.

Капитан посмотрел на них с тоской матерого армейского майора, которому только что приказали выбить противника с хорошо укрепленных позиций, имея в распоряжении команду из инвалидов и необученных блядей.

— Вот видите, — сказал Дудинскас, довольный, что может смягчить невольно сорвавшуюся грубость в адрес всенародного режима. — Разве с этими можно работать?

— Вы свободны, — сухо сказал Капитан.

 

повод для оптимизма

 

Повод для оптимизма всегда есть. На дне рождения Паши Марухина, уже перешедшего в «Артефакт» на должность официального консультанта, гуляли в Дубинках допоздна, а потом, отправив домашних, еще поехали в баню. Оглядев их сугубо мужскую компанию, Паша решительно заявляет:

— Не, ребята, мне с вами не по пути. Я—к падшим женщинам.

Рано утром появляется взлохмаченный, мятый:

— Проснулся, пытаюсь поднять голову, чтобы посмотреть на небо, а там — земля!

Отъехал Паша, оказывается, недалеко и благополучно приземлился в первом же кювете, крышей вверх. Так, головой вниз, и заснул.

Паша вообще человек «везучий», но на этот раз ему повезло особенно, потому что не очень далеко уехал.

— Еще неизвестно, чем бы все кончилось. И у Дудинскаса со Станковым неизвестно, чем бы все кончилось, согласись они в тот день на совместное производство под крышей Управления хозяйством. Или хотя бы начни обсуждать с Леонтием Капитаном условия...

 

в продолжение темы

 

— В продолжение темы, — сказал Гоша Станков, когда они вышли из кабинета Капитана. — Я все думал о нашем разговоре. Так вот, если ты хочешь играть по своим правилам, я знаю, что тебе нужно делать. Снова иди в политику. Меняй власть.

— Это мы уже проходили ...

 

другая жизнь

 

Весной, в преддверии новых парламентских выборов, без всякого предупреждения в Дубинки приехал Симон Поздний.

Где-то к концу первого года работы в «Артефакте», совершенно отключившийся от «уличных боев» и митингов Дудинскас среди подчиненных обнаружил человека, который не слышал про Народный фронт. Он был так удивлен, что тут же опросил буквально всех артефактовцев. Невероятно, но ни один из них, кроме Вовули, про Народный фронт ничего не знал. В лучшем случае что-то слышали, но, что именно, вспомнить не могли.

Виктора Евгеньевича это потрясло и заставило оглянуться. Совсем недавно он своими глазами видел тысячи людей на митингах, ощущал перемены, отмечал, как много Симону Позднему с его неформалами удается, как становится «популярной» еще недавно считавшаяся стыдной мова, как трепещут на солнце бело-красные стяги, которых с каждым днем становилось все больше... Но вот всего лишь шаг в сторону — другая жизнь, иные интересы. Политики живут в собственном, отделенном от общества пространстве-времени...

Оглянувшись, Виктор Евгеньевич обнаружил, что местные в Дубинках не знают, что уже давно нет царя... то есть, конечно, слышали, что его нет (Ленин сбросил), но как бы и не знают — не придают этому значения. Для них и немцы были обычной сменой порядков — в бесконечном ряду начальников и ничего не меняющих перемен. Вспоминая немцев, партизан, полицаев, советских, говоря о нынешних и непонятно каких, в деревне их не вполне различают, называют они, а если и подразделяют, так только на плохих и хороших.

Соседка Анна Павловна рассказала ему, что, когда плохой полицай навел на нее (она стояла с дочкой на руках) автомат, хороший немец ударил его прикладом по голове, потому что у него тоже была дочка, он и фотографию показал.

Не то что с перестройкой — с самой войны здесь ничего не изменилось. На столе у Анны Павловны все та же буль6а, та же шкварка, только теперь уже без простокваши, так как коров в деревне никто не держит, и чай без сахара, так как денег на сахар теперь нет...

Но Симона Позднего как раз знали. Собрались у дома Дудинскаса, даже из-за реки подошли, смотрели с удивлением, пытались потрогать. Всех видели — и Лонга, и Месникова, и генерал-полковника от безопасности Горова, и даже районных царей, но как бы не замечали. А этот отчего-то показался, произвел впечатление.

Может быть, потому, что в стороне, одиноко и не приближаясь, стоял комендант их хозяйства, отставной полковник Петр Петрович Захаренко, придерживая рукой самодельный бело-красный флаг...

 

если бы не «большевики»...

 

Симон Поздний ходил по объектам, собранный и деловой, каким никогда раньше его Дудинскас не видел. Расспрашивал всех подробно — про жизнь, про зарплату, про то, как вообще работается, и очень похож был на прежних партийных.

День выдался удачный: и кирпич подвезли, и раствор, и тракторы на поле гудели. А тут еще приехали шабашники и принялись под присмотром архитектора Дергачева с художником Борисом Титовичем настраивать механизм ветряка.

Здесь Симон Вячеславович проявил познания в том, как раньше все это было. Он даже знал, как отливаются жернова. По специальности, оказалось, почти этнограф. Здесь же, опять как и все приезжавшие, пообещал помочь, чем вызвал у Виктора Евгеньевича улыбку, на которую не обиделся.

Подходя к людям, Поздний хвалил работу:

— Вот видите, сколько всего можно было сделать, если бы другая власть.

Снова подходил к людям, говорил:

— А представляете, сколько бы вы здесь сделали, если бы не большевики?

За накрытым в саду под цветущей яблоней столом, пригубив сухого (обычно он не пьет), Поздний поднялся с тостом:

— А вот представляешь, как бы здесь все было и что бы ты здесь понастроил, если бы...

— Если бы что? — спросил Дудинскас.

Симон замолчал, смутился. Потом засмеялся. Понял.

 

придурков хватает

 

Зависело все и всегда, как убежден был Дудинскас, только от одного. От упрямства, от настырности, от идиотизма и решительности прошибать лбом стену.

Сколько здесь родилось Бедолаг да Старобитовых, столько и стало передовых колхозов, столько «маяков». Но ровно столько их и вообще могло быть — будь тут капитализм, феодализм или «азиатский способ производства».

 

как научиться шить

 

Перед отъездом Симон Поздний спросил у Дудинскаса:

— И где ты, Евгеньевич, всему этому научился?

Когда в первый раз женишься, все должно быть по-настоящему — золотые кольца, свадьба с гостями и неизбежно костюм-тройка. Виктор Дудинскас в юности был пижон, и перед свадьбой он поехал в Вильню к знакомому портному, прихватив с собой картинку из журнала мод. Стал рассказывать, что и как ему нужно пошить.

— Нет, вы мне так много не рассказывайте, хотя вам, может быть, и интересно. Вы покажите мне эту картинку.

Виктор показал.

— Если я вас правильно понимаю, так вы хотите, чтобы ваш свадебный костюм сидел на вас, как нарисовано на этой красивой картинке, что очень понравилось бы вашей юной невесте?

Именно об этом Дудинскас мечтал.

— Большое вам спасибо, теперь я буду знать. Но еще я хотел бы знать: и когда вам это нужно?

Разумеется, это нужно было вчера. Ну хотя бы завтра. Старый еврей переспросил:

— Вы завтра женитесь?

— Нет, я женюсь послезавтра.

— Утром или вечером?

— Ну разумеется, утром. Но у меня еще куча забот...

— О, это в корне меняет дело.

За двадцать пять рублей старыми он ровно за сутки сшил костюм, который сидел на Дудинскасе лучше, чем на любой картинке.

— Где вы научились так шить? — спросил Виктор, уже и тогда проявлявший любознательность. Тем более что в ателье ничего подобного ему не сшили бы и за два месяца.

— Очень просто. Еще «пше польском часу», как у нас теперь говорят, я был молод, как вы, мечтал стать хорошим портным и уже даже был подмастерьем. Вам это не покажется странным, что у меня тоже была невеста? Когда она приходила ко мне вечерами, мы начинали болтать. Однажды, болтая, я гладил пиджак клиента, чего нельзя делать, даже если ваша девушка очень хороша, и я спалил этот пиждак. Тогда у нас с ней остался только один выход — за одну ночь сшить новый костюм, потому что тот пиджак сгорел, но не от стыда, а от утюга, как вы поняли. И мы сшили с ней этот костюм, потому что если бы мы так не поступили, я никогда не стал бы портным. Меня выгнали бы из этого ателье и взяли бы только подметать нецентральные улицы.

Про «большевиков» они с портным не говорили, хотя в Литве в ту пору у власти как раз и были «большевики». Но до них долго была частная собственность, а значит, и хозяева, которым интересны портные, умеющие шить.

...Другого способа «всему такому» научиться Виктор Евгеньевич не знал.

Симону Вячеславовичу Позднему его ответ понравился: ведь выходило, что виноваты все же «большевики», как и во всем, что здесь случилось и еще случится, пока не кончится их эстафета: от Орловского — к Капусте, от Капусты — к Лукашонку, от него... И далее, до той замечательной поры, пока в этой «стране огурцов» не вырастет поколение, которое, говоря словами профессора Геннадия Степановича Ягодкина, про все это даже не слышало.

 

1990-1994



Падрыхтавана: Julcik

Беларуская Палічка: http://knihi.com