Франц СивкоУдогПовесть
1
1831. Пелагея
На небе не было ни облачка, а гром не утихал все предвечернее время. Сипловатый, словно кашель туберкулезника, он вдруг начинался где-то вдали и, прокатившись эхом по окрестностям, медленно затихал в онемевших от страха рощах и дубравах. Каждый раз земля испуганно вздрагивала под его ударами, а облепленные птицами деревья глухо скрипели потревоженными ветвями. Вдруг откуда-то поднимался ветер, раскидывая прошлогоднюю сухую траву на болотинах, с печальным громким свистом кружил над полем. Испугавшись его, птицы взлетали над деревьями и, повисев в воздухе минуту-другую, как только ветер затихал, роем осыпались обратно, на голые ветви. То и дело гром сопровождала молния. Тогда гром становился глуше, был коротким и резким, как щелканье кнута. Освещенный на краткое мгновение лесной закуток весело вспыхивал мириадами подтаявших лужиц- льдинок. Утомленные долгим ожиданием теплых дней люди со страхом посматривали, как взмывает над полями и тут же исчезает узкая, похожая на косу, полоса света, с надеждой вздыхали: «Может, даст Бог дождя».
«Линул бы уже, что ли», - прижимая свободной рукой к груди саженец, подумала Пелагея и проскользнула в полумрак двери.
Тесная, из растрескавшихся нетесаных бревен кухня встретила чадом табака. Четырнадцать мужчин, о чем-то громко разговаривавших, завидев гостью, дружно, словно по команде, замолчали.
- Учителька, - сказал, вставая из-за стола, хозяин хаты Михал Бобышка, настороженно бросив взгляд в угол, где стояли прислоненные к стене четырнадцать железяк. - По делу или как?
- Услышала, что уходите, так решила рассчитаться. - Женщина достала из сумки несколько бутылок. - За то, что крышу в школке починили.
Косинеры заулыбались, подмигивая друг другу, потянулись руками к пустым кружкам.
- Да что там рассчитываться, дети наши, не чужие, Пелагея Юрьевна, - недовольным голосом сказал краснолицый молодец, сидевший первым от порога. Его звали Каэтан Авласевич, он, ходили слухи, был среди здешних косинеров главным. - Да и пить нам нельзя, завтра в дорогу.
Мужчины сердито зашикали на него. Мол, подумаешь, причина - в дорогу. До городка рукой подать. А оттуда до большака, где предполагается присоединение местных повстанцев к конфедератам, подвезут на подводах. Это дело поручено Томашу, брату пани, а он человек надежный, не подведет.
Каэтан, недоверчиво поглядывая на бутылки, вскочил с места, что-то прошептал Бобышке на ухо.
- Говорит пан Авласевич - нехороший напиток, - сказал тот и почесал затылок. - Будто пани учителька привезли из Крайны какую-то заразу и собираются всех нас ею отравить.
- Неправда! - возмутилась женщина. - В Крайну я за бумагой и учебниками ездила, а не за отравой.
- А в истопке закрывшись, что два дня делали? - вступил в разговор Каэтан.
- Так... гнала самогон. - Пелагея решительно подвинула к себе одну из бутылок. - Не верите - первая выпью.
- Ладно уж, - примирительно сказал хозяин и добавил, обращаясь к компании: - Что мы, звери какие, что бабу будем мучить. - Сказал и стал откупоривать бутылку.
Пелагея подождала, пока разольют водку, затем выскочила из хаты во двор и, прижимаясь к стене, к заборам, двинулась вдоль дворов в сторону панских покоев. Гром утих, но молнии по-прежнему продолжали чертить небо, поэтому было видно как днем.
Дойдя до первой куртины*, она остановилась. Разгребла руками твердоватую, прихваченную вечерним холодом землю, достала из-за пазухи растение, воткнула в ямку. Улыбнулась: дело сделано. Только так подумала, как раздался сильный раскат грома. Пелагея быстренько встала и широким шагом двинулась обратно, в деревню.
* Куртина - клумба.
Из Бобышковой хаты уже доносилось пение. Пели «Нужа хлопцы...»*. Сердце Пелагеи наполнилось ненавистью. Чтоб они подохли! Сколько их ни учи человеческому языку, как о стенку горох. Как ей все опротивело - в этом чужом, непонятном крае! Но что-то же будет: не зря говорят - вода камень точит. Сейчас главное - уйти, пока не спохватились.
* Слова из «Песни беларусских косинеров».
Констанция выбежала вслед за девушками во двор и застыла от неожиданности: все четырнадцать мужчин, которые накануне собирались в городок, чтоб оттуда под командованием ее брата Томаша двинуться навстречу основному войску повстанцев, сновали по большому двору, остервенело долбали косами еще не совсем оттаявшую землю. Все были босые, с распахнутыми на груди рубахами. Искромсав землю во дворе, взялись уничтожать кусты. Едва набрякшие пупырышками кустики роз, сирени, жасмина падали наземь под ударами кос, втаптывались в грязь. Констанция хотела бежать туда, но девушки не пустили: «Нельзя, панечка, затопчут!»
И правда, полураздетые косинеры с бессмысленными глазами напоминали одичавшее стадо животных. Констанция перекрестилась, отступила назад, к крыльцу. «Позовите учительку, Пелагею Юрьевну, - велела одной из служанок. - Ее побаиваются, так, может, она справится с ними». - «Учительки нет», - ответила девушка. «Как нет? Куда же она девалась?» - «Кто знает. Говорят, видели, как шла на рассвете к тракту». - «Ага! Не иначе, сбежала. Недаром Томаш ей не доверял. Как в воду глядел». Констанция снова вышла во двор, в растерянности стала под деревом. «Что делать?» Мысли беспорядочным роем кружились в голове. «Идите домой!» - набрав в легкие побольше воздуха, крикнула она - скорее для самоуспокоения, нежели в надежде, что ее послушают. Косинеры на минуту замерли.
«Расходитесь! - скомандовала она снова, уже более уверенно. - Кому говорю!» Мужчины, угрожающе размахивая косами, подошли ближе.
«Панечка, убегайте!» - закричали испуганные девушки и бросились к покоям. «Я сказала, расходитесь!» Страха она больше не чувствовала. «Идите домой!» - крикнула еще раз и пошла навстречу разъяренным косинерам. И - случилось чудо. Мужчины остановились, а потом стали медленно расходиться.
Констанция окинула взглядом двор. Он напоминал площадку после вихря. Только одно растение, словно наперекор всему, уцелело в этом хаосе. И, несмотря на холод, даже успело уже выпустить несколько буровато-зеленых, с маленькими иголочками на концах листочков. Как оно называлось, Констанция, хоть и была осведомленной в ботанике, не знала. Но сейчас ей было не до того. Куда больше ее беспокоило поведение косинеров. Что это с ними? Или они с ума посходили? Она позвала кучера, тревожно глядя вслед мужчинам, которые краем аллеи двигались в сторону деревни, распорядилась запрягать лошадь.
- В городок, к Томашу поедешь, - сказала. - Расскажешь ему все, как было. Пусть пришлет лекаря.
Лекарь, серьезный неразговорчивый человек лет шестидесяти, приехал под вечер. Его приговор был краток:
- Потравились.
- Потравились? - Констанция удивленно подняла брови. - Чем?
- Это одному Богу известно, - ответил старик. - Да еще, может быть, самим мужикам. Спросите у них, как очнутся.
Косинеры очнулись, однако никакие беседы с ними о причинах массового одурения результатов не дали. «Видимо, учителька эта что-то подделала», - сошлись на мысли. На том все и окончилось.
2
1960. Ромка
Спичка резко чиркнула о край коробка, вспыхнула и тут же потухла. Резкий серный запах разлился по кухне. Ромка положил коробок на место, достал из печурки второй. Из этого спичка загорелась сразу. Мальчик соскочил со скамьи и, быстро перебирая ногами, направился в сени.
Из-за хлипкой дощатой перегородки от соседей доносились пьяные голоса и звуки проигрывателя. Ромка перебежал узкий, заставленный разными хозяйственными причиндалами коридор, выскочил во двор.
У навеса придурковатый Юзючок колол дрова. Два дня назад он притащился из своей деревни в заработки и сейчас так был занят делом, что на Ромку и не взглянул. И Ромка не затронул его, быстренько, рысцой направился к пуне.
Из-за беспрерывных дождей сено нынче было сыроватым, и мать, чтобы оно не сопрело, ежедневно открывала двери пуни настежь. Но сегодня, перед тем как пойти в магазин, почему-то этого не сделала - видимо, забыла.
Высокая узковатая скирда на этот раз показалась выше обычного. Но Ромку это не остановило. Цепляясь руками за длинные, сжатые верхними пластами сена хвосты тимофеевки, он стремительно полез вверх и вскоре уже сидел на матице; как раз на том месте, где раньше был потолок, который пару лет назад убрали, переделывая лямус* в пуню.
* Лямус (бел.) - стародавний тип хозяйственной постройки для хранения продуктов, одежды, сельхозинвентаря; летом использовался и под жилье.
Именно здесь это всегда и происходило. Стоя на матице лицом к выемке в сене, зажигали спичку, бросали ее вниз и, как только сено охватывалось огнем, падали на него. Пламя потухало, и это означало выигрыш, победу. Если не удавалось сбить пламя сразу, в ход шла одежда. Игру придумали старшие хлопцы. Сначала ее устраивали в старом коровнике, где, сколько помнили себя, валялась полуистлевшая старая пакля. На днях паклю куда-то вывезли, и старший брат Ромки Толик предложил играть здесь. Так и делали, конечно, втайне от родителей.
Вчера выиграл брат. Ему трижды удалось сразу накрыть собой огонь. Сегодня утром он с матерью отправился в магазин на ту сторону Двины, и Ромке ничего не оставалось, как играть одному. В дальнем углу под самой крышей спал отец. Когда он успел прийти сюда от соседей, Ромка не видел, но по громкому, с подсвистом, храпу сразу определил: сильно пьян и проснется не скоро. Он достал из кармана спички, балансируя на шершавой матице, чиркнул и бросил спичку вниз.
Сено схватилось мгновенно. Он не успел даже наклониться перед прыжком, как все вокруг оказалось охвачено пламенем. Огня было так много, что Ромка растерялся. Затем, не помня себя от ужаса, кубарем бросился вниз и, распугивая кур, выкатился на тресотник*. Юзючок подбежал к нему, размахивая в воздухе поленом, жалобно захныкал.
* Тресотник (бел.) - место, обычно за сараем или пуней, где рубят и складывают дрова.
Мать Ромка узнал издали. Затем услышал и ее голос испуганный, безысходный:
- Толик, зови людей!
Брат бросился к покоям.
Соседи выскакивали во двор, в панике суетились возле пуни. Как всегда, когда случалось что-то необычное, команду взял на себя Витольд. Ромка слышал, как он приказал старшим парням бежать за лошадьми. Но когда их привели и стали запрягать, чтобы подвезти к пожарищу воду, спасать уже было нечего.
Страх обручем сковал тело Ромки. За все время, пока горела пуня, он только раз приподнял голову - посмотреть, где мать. Альбины в дыму не увидел, зато отчетливо услышал среди этого бедлама ее испуганный голос. Подхватился, чтобы бежать к ней, но не смог, непослушные ноги будто вросли в землю. Стараясь как можно меньше вдыхать ядовитый запах гари, наконец, поднялся, и поплелся картофельным полем к покоям.
- Ромка, сынок! - мать обхватила его голову, прижала к себе.
Толик, стоя в стороне, сосредоточенно смотрел на брата вопросительными, слегка косоватыми голубыми глазами. Его продолговатое, испачканное сажей лицо напоминало лицо мурина* из скульптурной коллекции дяди Витольда.
* Мурин - черный человек, негр.
- Пусть руки отсохнут у того негодяя, что поджег, - не выпуская Ромку из объятий, сказала Альбина.
Занятая меньшим сыном, она не заметила, как дернулись, словно от боли, при этих ее словах уста старшего.
Груда головешек еще дышала остатками дыма, а соседи, сбившись в кучу, обсуждали, что делать дальше. Бедовали: сено сгорело, а косить больше негде. С организацией в Дубровке колхоза стаду стало тесновато.
- Как-нибудь будет, - не отпуская от себя ни на шаг Ромку, сказала Альбина и обеспокоенно спросила: - Гирона видел кто?
- Верно, спать где-то залег, - отозвалась Бокевичева Галина. - Выпивали с Петроком. Смотрю - захмелел. Говорю: выпил, так иди ложись как человек. Он заартачился: давай, мол, еще. Еле вытолкала, пошел...
- В пуню пошел, - подалась вперед старшая Галинина Валька.
- Матка Боска! В пуню! - выдохнула Альбина и без чувств осунулась на землю.
Искали Гирона долго. Четверо приезжих пожарников и Витольд сначала притушили брандспойтом головешки от бревен и досок, провалившихся в погреб, и только после этого взялись их разгребать. Работали без передышки несколько часов, пока не наткнулись в одном из углов на почерневшие кости. С ужасом взирая на то, что осталось от мужа, Альбина так сильно сжала Ромке руку, что тот вскрикнул от боли. Затем она подошла к машине, в которой сидел со связанными руками испуганный до полусмерти Юзючок, сказала милиционеру:
- Отпустите, он не виноват.
- Не виноват? - удивился тот. - Кто ж тогда поджег пуню?
- Муж мой был заядлый курильщик, закурил пьяный, вот и загорелось, - ответила она и потеряла сознание во второй раз.
Гирона хоронили на третий день после пожара. Мастеровитый Витольд сделал брату гроб, украсил его по сторонам затейливой резьбой. Все время, пока гроб стоял в хате, семилетний Ромка просидел у соседей. И только на кладбище, подбадриваемый ласковыми словами матери и ксендза, немножко отошел, осмелился даже подойти к гробу.
Земля покачнулась у него под ногами и долго, пока не вырос над могилой холмик, качала его туда-сюда, наполняя ему сердце отчаянием и чувством вины.
Неделя после похорон прошла в заботах. Сначала приводили в порядок место пожарища. И хотя работали наскоками, после изнуряющего дня в поле, дело подвигалось довольно споро. И вот уже после долгих споров, стоит ли строить на пепелище, положил поодаль первые венцы, но не пуни, а шахи*, чтобы хватило места и для сена, и для свеклы, и можно было бы в случае чего, как вот сейчас, поставить и скот.
* Шаха (бел.) - большая пуня.
Кроме сена в огне сгорели и запасы муки и прошлогоднего картофеля. В воскресенье Витольд запряг лошадь, и Альбина с Польтей Свистунихой, сестрой Галины, отправились на латышскую сторону за провиантом.
Денег хватило на три мешка сечки, несколько килограммов пряников и десяток булок пеклеванного хлеба. Вернувшись домой, женщины разделили муку между семьями, сладости раздали детям.
Ромка, после смерти отца все время стремившийся остаться один, от угощения отказался. Альбина завернула четыре его пряника в тряпицу, положила в шкаф, молча вышла во двор, где который день подряд усердствовал над толстой липовой колодой грустный Витольд. Мысль вытесать брату памятник из дерева пришла ему в голову еще во время похорон, и сейчас он отдавал этому делу все свободное время.
Занятой домашними заботами Альбине было не до памятника. Куда больше ее беспокоили сыновья. Ромка ходит сам не свой, ночами будит ее и соседей нечеловеческим криком. И Толик изменился со смертью отца - колодец тоски в глазах. А ей и поговорить с ребятами как следует недосуг.
В конце недели на площадку перед покоями въехала подвода. Женщина лет сорока в крепдешиновом платье соскочила на землю, часто мигая короткими светлыми ресницами, удивленно сказала:
- Место какое-то... странное.
Говорила она не по-местному, но все поняли ее.
- Это была панская усадьба, - сказал спутник женщины, председатель сельсовета Степанович. - Паны уехали, а покои, видите, уцелели. Теперь здесь колхозники живут, молодые семьи. Как говорят, все для народа. А это - шаха строится вместо сгоревшей пуни...
- А для клуба где помещение?
- В покоях. Большой зал, места хватит. И вам рядом для жилья комнатка найдется.
- Электричества нет?
- Есть, но временно отключено - линию чинят. Не сегодня- завтра собираются подключать.
Приезжая не спеша обошла обсаженный жасмином и розами двор, остановилась перед скульптурами Витольда.
- А это что?
- Это штукарь здесь один есть - вырезает разное...
- Что же, для украшения клуба вполне могут сгодиться. - Она потрогала каждую фигуру руками, снисходительно улыбнулась. - Надо же: в такой глухомани и такой талант!
К вечеру все в Дубровке знали: в деревне будет клуб и заведующую, молодицу в крепдешиновом платье, зовут Славой.
- Слава? Какое-то не наше имя, - вертя головой, сказал Петрок. - Стася и то лучше. Правда, Роман?
- Не знаю, дядя, - ответил тот и отвел глаза. Приезжая ему понравилась, и он боялся, что кто-нибудь об этом догадается.
А в Дубровке все стали звать Славу Стасей.
Толик раздвинул куст сирени, шагнул в середину. Подросшее за последнюю неделю деревце выглядело как-то неуютно. Присмотревшись к нему пристальнее, Толик понял причину: все ягоды на нем будто корова языком слизала.
Деревце они с Ромкой обнаружили в начале лета. Ягоды, хотя и были совсем маленькими, оказались очень вкусными. Что это за дерево, никто в деревне не знал. Даже сведущий Витольд только пожал плечами: на его памяти таких в Дубровке не встречалось. Может быть, птицы занесли откуда-то семена. Ягоды ели все лето. Росли они очень быстро и с каждым днем становились все вкуснее. Не удивительно, что кто-то обобрал.
Сзади что-то зашуршало - словно шел кто. Толик оглянулся. Ромка, маленький на фоне высоких кустов, стоял в нескольких шагах от него, теребя пальцами карман замусоленных хлопчатобумажных штанов.
- Это... я обобрал, - сказал виноватым голосом и сделал еще шаг вперед. - Тогда, как...
- Как пуня сгорела? - догадался Толик.
Брат открыл рот - видно, чтобы подтвердить его догадку, но промолвить ничего не успел. Ослепительно-желтый луч света вырвался вдруг из окна ближней хаты, разрезав полумрак, и разлился у самых его ног.
Огонь так быстро охватил сено, что Гирон не успел ахнуть. Отполз в сторону, пряча лицо от пламени, стал закапываться глубже в сено. Это не помогло, огонь с каждой минутой проникал все дальше в толщу сена. Ромка бросился к отцу, протянул руки, пытаясь сбить пламя ладонями. Все было напрасно. Огонь не отступал, наоборот, все более набирал силу. А тело Гирона становилось все тоньше и в конце концов превратилось в несколько черных косточек. Ромка закричал, опрометью бросился прочь от страшного места...
Искали его всем селом. Нашли под утро у реки, рядом с мельницей.
- Что тебя испугало, сынок? - ведя его тропинкой к покоям, спрашивала Альбина. - Неужели правда, что Толик говорит. Свет?
Ромка молча кивнул головой.
- Значит, свет все же? Это ж электрика, Ромка, ее не надо бояться. Наоборот, хорошо, что линию отремонтировали... Теперь у нас всегда видно будет.
Последние ее слова прозвучали в ушах младшего сына как приговор, но она о том не знала.
3
1965. Любовь
Запах парафина расплылся в воздухе, и сразу к нему примешался запах одежды. Отец приподнял в гробу голову, спасаясь от огня, подвинулся в сторону. Пламя уже лизало его рукав и обивку гроба. Надо было что-то делать. Ромка сорвал с дивана выцветшее старое покрывало, начал сбивать им огонь. Но стало еще хуже: огненные брызги, разлетаясь, падали на мебель, доставали до потолка. Ромка в отчаяньи закрыл лицо руками, стремглав бросился из комнаты в кухню, откуда доносился рассудительный, немного сердитый голос ксендза...
- Великие мальцы, а на исповеди не были. - Тонкий, чистый палец укоризненно закачался перед глазами Ромки. - Невольно этак.
- Простите, ойче, - повторяла как заведенная Альбина и растерянно суетилась на кухне. - В школе пугают, что исключат, если пойдешь. Что нам делать?
Ромка, еще не очнувшись ото сна, непонимающе смотрел то на ксендза, то на мать.
- Родителям грех, не кому, - ксендз говорил, словно забивал в балку гвозди. Наконец, видимо, устав поучать, ушел.
Ромка, пользуясь моментом, выскользнул за порог вслед за ним. Альбина осталась в хате одна. Но не успела она вытащить из печки последний чугун, как на крыльце снова послышались шаги.
Стася, веселая, в новом шерстяном жакете, зашла на кухню.
- Никого больше нет? - спросила, стреляя глазами по углам. - Сегодня репетиция, так приходи. «Ленин всегда живой» будем разучивать.
- Приду, а как же. Витольду сказать?
- Сама скажу. Где он?
- У дровяного сарая.
Стася, не обращая внимания на хозяйку, поправила перед зеркалом волосы, не спеша, словно нехотя, направилась в сени. Альбина быстренько управилась с печкой, тоже вышла во двор.
У прислоненного к забору Стасиного велосипеда стоял Ромка и гладил пальцами блестящую раму.
- Мама, купишь такой?
- Куплю, - сказала она и вздохнула. Двенадцать ее младшему, а тоненький, словно восьмилетний. Молчаливый, замкнутый, слова не вытянешь. И кричит во сне. Водила к бабке - не помогло. Трудно с мальчишками.
- Витольд говорит, фигуру можно продать, и будут деньги...
- Кто ее купит, фигуру!
Витольд, обхватив босыми ногами бревно, долбил долотом наполовину уже обработанное дерево. Рядом с ним стоял Толик и внимательно следил за каждым движением дяди. Чуть поодаль на перевернутом пне сидела Валька и грызла огурец. Она недавно вернулась из Двинска, где училась на швею и где с ней случилась неприятность из-за одного мужчины, и, похоже было, усердствовать с матерью по хозяйству не собиралась. В начале года ей исполнилось семнадцать, но выглядела она старше - из-за фигуры, как-то незаметно округлившейся, ставшей по-женски привлекательной. В последний месяц она, как и Толик, не отходила от Витольда, и тот, хоть и чувствовал неловкость перед Галиной и соседями, не очень этому противился.
Тут же околачивалась и Стася. Неприязненно поглядывая исподлобья на молодую соперницу, делала вид, будто думает о чем-то своем. Увидев Альбину, спохватилась, заспешила.
- Ждем на репетиции, Витольд Иванович, - сказала, поджимая тонкие губы. - В восемь.
- Я тоже приду, - сказала Валька.
- Ксендз, видела, шел от вас, - нарочно не замечая ее, а обращаясь к Альбине, продолжала Стася. - Что ему нужно?
- Ругался, что мальцов в костел не вожу, - ответила Альбина.
- Смотри ты! - Лицо Стаси вспыхнуло от возмущения. - А что государство от церкви отделено - он забыл? Она вернулась к дому за велосипедом, села на него, напевая какую-то мелодию, поехала со двора.
Альбина поставила корзину на крыльцо, устало опустилась рядом. Идти в хату не хотелось - за два года она так и не стала своей. В позапрошлом году, как раз вот такой порой, как сейчас, в покоях устроили склады для удобрений, а жильцов переселили в хаты вывезенных подкулачников. Тогда им, Старинским, и достался немного дырявый, хоть с виду еще довольно прочный тристен дядьки Войтюля. Позже, когда ликвидировали склады, а к покоям потянулись со всех окрестностей подводы за бесплатными деревом и кирпичом, к ним перебрался Витольд. Она не хотела: мужчина холостой, что люди скажут? Но вынуждена была потесниться - родня есть родня.
А тем временем покои растаскивали. Очень скоро от них осталась только нижняя, и то не вся, часть. Балки, перекрытия, камни перевезли на ферму, многое осело во дворах дубровцев. Тащили все без разбору. На что уж нерадивый муж Польти Янка, а и тот привез редали* цветного кафеля от печей и, не зная, что с ним делать, выгрузил у сарая. Единственное, что осталось на усадьбе нетронутым, были подвалы. В них сделали загородки для овец, а в последнем - клуб. Теперь у Стаси работы стало меньше, и ранней весной ее по совместительству назначили звеньевой по льну.
* Редали - вид телеги.
Альбина вздохнула: так все изменилось в Дубровке за последнее время. И все ли это перемены? Вон новоиспеченная звеньевая с утра до вечера бродит по окрестностям с топором, ищет, что еще можно вырубить. Ходят слухи, вроде обратно, в свою Крайну собирается, вот и уничтожает все, что попадет под руку.
Из-за кустов от сарая донеслось шуршание велосипедных шин. Бригадир Мэська Пилецкий, которого за глаза звали Монолисом Глезасом, подрулил к самой хате, остановился рядом с Альбиной.
- Завтра лен теребить, - сказал властно надтреснутым с перепоя голосом. - Приходите все.
Старшие подавали снопы на конвейер, детвора принимала обмолоченную солому из комбайна, относила к стиртам. Работа хоть и казалась на первый взгляд нетрудной, быстро утомляла. Кроме усталости донимала пыль. За какой-то час лица у людей стали серыми, словно пепел. А тут еще ветер. Студеный, напористый, он вихрем врывался на площадку перед комбайном, сердито насвистывая, швырял дубровцам в лица горсти половы пополам с пылью. Бригадир все чаще подгонял детей.
Альбина то и дело с тревогой посматривала на своего младшего. Опять плохо спал ночью и сейчас двигается, словно призрак. А еще на катехизис вечером, читать молитвы, выдержит ли?
Сзади неслышно подошел Витольд, перекрывая грохот комбайна, крикнул в ухо:
- Ксендза забрали!
- Куда забрали? - не поняла она. - Кто?
- Черт знает кто. Бригадириха воду подвозила, так говорила.
- Не твоя ли постаралась...
- Какая моя?
- Льноводка. Звеньевая, а в поле не показалась даже. - Альбина приняла последний сноп, понесла к конвейеру. - С бартой* слоняется в потемках... Чтоб на нее понос.
* Барта - вид топора.
- Жаль пробоща, - Галина недоуменно покачала головой. - И чем он Стасе не угодил?
- Известно чем, - сказала Альбина. - Поругал, что рубит все вокруг, вот и отомстила, донесла.
- Покарает ее Бог.
- Смотри, чтоб не покарал... Скорее мы здесь в пустыне останемся. Сгубит все и уедет.
- Думаешь, уедет?
- Все так говорят. Будто бы дочь там у нее больная, некому смотреть. Опять же, на Витольда обида... А и стоит! Надо было не зариться на молодого. Он себе и двадцатилетнюю найдет. А может, и моложе. Твою Вальку, к примеру.
- И пускай, я бы не против.
- Говорила ему - посмеялся. Слишком молодая, мол. Его деревянные фигуры больше интересуют. Ну и пусть холостякует.
Шаги хористов постепенно растаяли в вечерней тишине. Витольд, смущенно улыбаясь, молча топтался на месте. Его затвердевшие от постоянной работы с долотом и молотком руки на фоне белоснежной праздничной рубашки напоминали головешки. Можно было начинать разговор, но Стася не спешила. Обида обручем сжимала горло. Как она всех их ненавидит! Всех - с их нелепыми именами и привычками. Этого нельзя, то - «невольно». Единственный, к кому тянуло, был Витольд. Но и с ним, похоже, ничего не выйдет. А сколько сил положила, чтобы приручить. И уже, казалось, сдвинулось дело, но откуда ни возьмись эта Валька... И все старания - коту под хвост. Так о чем говорить? Нет, не будет она ничего говорить.
- Отъезжаешь, слышал? Правда это?
- Может быть... - Стася сбежала с крыльца, решительно шагнула в густой, наполненный ароматом яблок полумрак. Топорик при ней, а больше ничего и не надо. Маленький острый топорик - единственное, что нужно ей, чтобы высказать свое презрение и ненависть.
Валька сняла с забора подойник, не дослушав, что говорила из истопки мать, направилась к выгону. Спешила: хотелось быстрее увидеть Витольда.
Витольд с Толиком жгли на сотках подсохшую картофельную ботву. Было тепло, и на спинах у обоих выступили пятна пота.
Она устроилась под Миртой, делая вид, будто доит, стала наблюдать за ними.
Взрослые мужчины всегда нравились ей больше ровесников. Правда, никогда ничего путного из такой любви не получалось. В прошлом году один преподаватель из Двинска понравился - и что? Такой скандал поднялся в училище, что лучше и не вспоминать. Вызвали мать...
Стыдно вспомнить! Приехала в ватнике и с порога - учить, как вести себя с мужчинами... Учительница!.. Здесь опять - Витольд.
Ей шестнадцать, ему - тридцать шесть... К тому же ходят слухи, что у него со Стасей что-то.
Тем временем мужчины окончили работу, побросали вилы, направились к реке.
Валька вскочила из-под коровы, рванулась вслед за ними в кусты.
Словно какая-то неведомая сила гнала его в этот вечер к реке. Альбина крикнула вдогонку, чтобы перевязал на ночь овец, но он, занятый своими мыслями, даже бровью не повел. Еще не дойдя до пристани, снял через голову рубаху, зашел в воду. Окунулся и, вздрагивая от холода, выскочил обратно на берег. Услышал знакомый стук топора. Он шел от покоев. «Холерная баба, - подумал, вытирая тело рушником. - В лядо превратит все вокруг».
В низине, как и вчера, когда убирали с Толиком картофельную ботву, Валька возилась с коровой. Та запуталась в кустах, и девушка никак не могла выгнать ее оттуда. Витольд бросил на тропинку рушник, поспешил на помощь.
Валька держала Мирту за веревку, а он молча кружил с коликом вокруг куста. Когда цепь, наконец, была распутана, воткнул колик на прежнее место, подошел к Вальке. Она как-то искоса, словно не веря, смотрела на него из-под руки. Он схватил девушку за руку, прижал к себе. Она вскрикнула, но вырываться не стала. Все так же молча он повел ее в кусты. Держа одной рукой за шею, второй стал торопливо раздевать. Она не сопротивлялась, безвольно оседая телом все ниже и ниже. Не помня себя от возбуждения, он расстегнул брюки и, придерживая Вальку за бедра, опрокинул на траву...
...Какое-то страшное чудовище неожиданно возникло над ними и, разъяренно ругаясь, взмахнуло в воздухе топором. Острие мелькнуло в полумраке, с глухим звуком опустилось вниз.
Валька приподнялась, сбросила с себя Витольда и рванулась в сторону. Дикий крик вырвался из ее груди, сливаясь со свистом ветра, содрогнул окрестности. Неизвестно откуда появившись, огромная темная туча закрыла небо...
Когда Валька очнулась, вокруг было тихо, как на кладбище. Шевельнула руками - целы. Туловище, ноги - тоже на месте.
Почему-то мокро на груди и шее. Потрогала пальцами - похоже на кровь. Но почему тогда под нею сухо? И где Витольд?
Она позвала его раз, другой - ни звука в ответ. Тогда встала, преодолевая боль внизу живота, двинулась к реке мыться. И, уже почти подойдя к воде, вдруг вспомнила все и потеряла сознание.
Снова очнулась она на четвертый день. В хате было полно людей. Все смотрели на нее с жалостью и будто чего-то ждали.
Из сеней вбежала в комнату Галина, не выпуская из рук секача, которым только что рубила в истопке кочерыжки, бросилась к дочери.
- Валя! Доченька!
Валька приподнялась на кровати, словно искала кого-то, обвела присутствующих взглядом.
- Ви-тольд... где?
Вперед вышла Альбина, наклонилась над больной.
- Бог его знает, - сказала, вздыхая. - Как сквозь землю провалился. Ждали, когда ты придешь в себя, думали - скажешь.
- Стася знает. - Голос Вальки ослаб, стал вялым, невыразительным.
- Стася нам не помощница, - поправляя под головой дочери подушку, сказала Галина. - Три дня уже как уехала в свою Крайну.
Окрестности обшарили несколько раз, и все напрасно. Витольд действительно как сквозь землю провалился.
Обыскали все омуты, и тоже безуспешно.
И только через два месяца, спасая овцу, упавшую в полузаброшенную картофельную яму у реки, наткнулись на дне ее на вымытую дождем из песка мужскую руку.
Все пришедшие посмотреть на труп в один голос признали в нем Витольда. Сообщили в милицию. Из района приехали прокурор со следователем, медэксперт и еще несколько человек. Расспрашивали всех, но безрезультатно. Об обстоятельствах трагедии никто ничего не знал.
Тогда Альбина повела приезжих к Бакевичам.
В хате была одна Валька. Лицо ее покраснело от слез. Накануне она сообщила родителям, что беременна, и ей влетело от Петрока. Увидев посторонних людей, она сразу догадалась, что к чему, и, путаясь от волнения и страха, рассказала все, как было. Все, кроме одного, - главного. На то не хватило духу.
Польтя
(из магнитофонной записи аспиранта М.Демешки)
Оно так: не одно, так другое. Токо Гирона успели схоронить, как на тебе - снова беда. Витольда жаль, работящий был. И умел все. Очень жаль. Один за другим братья полегли. Но что же, рук, как говорят, не подложишь. Как подделано все равно. А что - и подделывают. Вон по телевизору фигурное катание передавали... Мужчина бабу или девку там поднимет и крутит, бытта на пальце. А тогда еще бросит со всего маху. И думать нечего - подделано. Так же и тут, с Витольдом. Что он, сам себя в ямине той засыпал? Дай ты рады!
Валька, сестры моей двоюродной дочь, наверно, знает, как было. Но молчит. Может, боится... А может, и не хочет говорить, мало какая причина. И я догадываюсь, но тоже молчу. А что, вот так вылезешь, а тогда и случится что. Хошь ее, Стаси, нет здесь теперь, а вдруг вернется? Всяко бывает.
Что спрашиваете? А, это? Это покои. Раньше паны жили. От Советов в Польщ удрали, а все ихнее осталось. Вот здесь цветники, цветы разные. Летом как зацветут - красно-красно от цвета. Покои рушат. Холера на тебя: кому что надо, то и берет. Печки разобрали уже. Тоже жалко. Покои ладные были, что вокруг, что само строение. В земле стенки толстые, каменные. Там кухня с пекарней, погреб. Два комина с коптильней, для копчения. Выше - жилые помещения. Столовая и шесть комнат, салон. Еще две комнаты. Крепкое все, из дуба. Щитки красивые, из цветной кафли.
Мне не нравится, что рушат, разорить легко, а соберешь ли потом? Но как остановить - не знаю. Говорить - что пугой по воде. Токо врагов наживешь. Может, вы подсказали бы, что делать? Кому это нужно, говорите? Вот все так говорят. Может, и правда это. Так извините, что побеспокоила.
А что вы тутака у нас, по делу так? Бабы, слыхала, говорили, бытта, как говоришь, записываете. И то работа. И песни тэж? Нет, я не пою, не дал Бог голоса. Токо как умрет кто, тогда вместе с певчими за кумпанию. Сестра, про которую говорила, Галина, красиво поет. Уже отъезжаете? Так что же... Давидзэнька вам, до свидания! Тэж полечу. Муку за трудодни вроде будут сегодня давать, так не опоздать...
Вскоре после похорон Витольда, в начале декабря, когда был поднят с поля и перевезен в шаху лен, Альбина получила письмо. Писал из Риги двоюродный брат Гирона Левон. Вия, его жена, месяц назад погибла под машиной. В городе одному с ребенком очень трудно, поэтому он хотел бы вернуться в родные места. Так есть ли возможность зацепиться?
Альбина и не помнила, когда последний раз держала в руках письменные принадлежности. Поэтому отписывать письмо взялся Толик - под ее диктовку. Послание получилось коротким, но содержательным. Им очень, очень жаль Вию. А что касается возвращения, то, конечно же, можно как-то устроить. Пустует конец хаты Витольда, можно пожить там какое-то время.
Она отставила корзину с картошкой, выпрямила спину. Сзади кто-то подошел, остановился. Кто-то из сыновей, подумала она и оглянулась. Нет, это был не сын.
- Так скоро? Мы и не ждали... А где же девочка?
- Пока что осталась у подруги Вии.
Левон, элегантный, в длинном демисезонном пальто, стоял возле бурта и улыбался. Его новые, без единой морщинки на союзках туфли были в комьях грязи.
- Почему не сообщили, что приедете? - растерянно повторяла Альбина. - Мы лошадь попросили бы у бригадира... А то, видите, обувь испачкали.
Он снова улыбнулся, на этот раз шире.
- Обувь не самое главное в жизни, - сказал и, легко подхватив одной рукой корзину, понес ее к хате.
4
1966. Люся
- Это я, открой, - голос Левона звучал простуженно.
Альбина отодвинула засов и, спасаясь от холодного ветра, рвущегося с улицы в сени, бросилась обратно в хату. Левон вошел вслед за ней, не раздеваясь, прикурил.
- Так как, не передумала? - спросил, затягиваясь дымом.
- Передумала? А разве я что обещала?
- Я так понял вчера, что все решено.
- Ой, не знаю... Года не прошло после смерти Вии... Подумай сам.
- Думал. Теперь от тебя зависит, как скажешь, так и будет.
- Куда ты так спешишь?
Он молча покрутил «беломорину» в пальцах.
- Дитенка жалко.
- Это другой разговор, - согласилась она.
- На следующей неделе поеду, хватит ей по чужим углам скитаться при живом отце. Дрова попилим и поеду.
- И я с тобой.
- Хорошо, - сказал он и пошел к кровати раздеваться.
Альбина тоже разделась, хотела кувыркнуться через него к стенке, на свое любимое место, но он не дал - обхватил ее сильными, с шершавыми ладонями руками, привлек к себе.
- Пусти, мальцы услышат.
- Не услышат, - Левон склонился над ней, стал ласкать шею и плечи. - Сейчас боишься, а что запоешь, когда девка явится?
- Когда еще то будет, - сказала она и подалась к нему. Прижалась грудью к его груди, вздохнула: никогда еще не было ей так хорошо.
Поезд пришел в Ригу в половине седьмого. Все время, пока шли мимо домов, а затем через мост до нужного квартала, Альбина рассматривала толпу. Так много людей сразу она никогда не видела. Хорошо, Левон рядом, успокаивала себя, всё здесь знает.
Дом Тамары нашли быстро, он был недалеко от железной дороги. Серое мрачноватое здание больше напоминало халупу, чем городское жилье.
И внутри дома было не лучше. Темный, без единой лампочки коридор, ряд обшарпанных дверей. Когда шли по коридору, запах плесени так сильно ударил в нос, что Альбина невольно зажала его пальцами.
На звонок никто не отозвался, но в помещении кто-то был: слышались шаги. Левон несколько раз дернул ручку двери вверх- вниз.
- Кто там? - женский голос звучал испуганно.
- Тамара, это я, - сказал Левон и поскреб пальцами дверь. - Я и Альбина.
Дверь медленно отворилась.
- Ты, Леонардо! - Хозяйка - толстая пожилая женщина с бигудями на голове, отступила вглубь прихожей. - Входите. Люся, деточка, иди сюда!
Еще одна, маленькая, фигурка неуверенным шагом приблизилась к ним по скрипучему полу. Левон провел ладонью по волосам девочки, затем взял ее руку и руку Альбины, соединил вместе.
- Познакомься, доченька...
- Пустите! - закричала малышка. - Я к маме хочу!
И стремглав бросилась в темный коридор.
До кладбища добирались долго, почти целый час. Сидя рядом с Тамарой на жестком сиденье, Альбина то и дело бросала озабоченные взгляды на падчерицу. Та, устроившись на коленях Левона, сосредоточенно рисовала узоры не заиневшем окне трамвая.
Холмик над могилкой Вии, как и все могилы вокруг, был украшен искусственными цветами. Тамара расстелила на столике скатерть, достала из сумки водку и кое-что из продуктов.
- Вы что, пить здесь будете? - Люся схватила бутылку, швырнула в куст.
Левон замахнулся, чтобы шлепнуть дочь по руке, но Альбина остановила его.
- Ничего, пусть перекипит, - сказала и краем глаза заметила быстрый благодарный взгляд из-под ресниц.
Когда они пришли на станцию, до отхода поезда оставалось пятнадцать минут. Все время, пока Левон показывал жене Старую Ригу, Тамара караулила вещи. Она взяла Люсю под руку, повела в подземный переход. Альбина и Левон молча последовали за ними.
Девочка покорно зашла в вагон, села рядом с отцом. Сидела тихо, не шевелясь, смотрела, как старшие прощаются. И только когда поезд тронулся и остался где-то сзади блестящий платок Тамары, вскочила и отчаянно, громко заплакала.
- Ничего, в Дубровке тебе будет ничуть не хуже, чем здесь, - привлекая малышку к себе, сказала Альбина. - Посмотришь, ничуть. А может, еще и лучше.
Толик и Ромка встретили новую родственницу с настороженным любопытством. Долго рассматривали веснушчатое, с широким неулыбчивым ртом лицо, тоненькую фигурку. Этот нескладный пугливый цыпленок - их сестра? Надо же!
Люся к новой жизни привыкла на удивление быстро. Научилась доить корову и вскоре стала делать это так ловко, что не каждая из дубровских сверстниц могла с ней тягаться. И вообще, деревенская жизнь пошла ей на пользу: щеки вскоре округлились, походка стала уверенной и решительной.
Мачеху, как и тогда, в Риге, она по-прежнему звала тетей.
Альбина вышла из костела. Поглядывая на низкое, сплошь покрытое беловатыми тучами небо, быстро пошла домой. Торопилась: десять дней назад скинула свинья, а теперь еще и заболела, вторые сутки ничего не ест. Не дай Бог подохнет, что тогда делать?
Мужчин дома не было. Сыновья где-то катались на лыжах, Левон со Свистуном еще на рассвете отправились на охоту. Люся, слюнявя по очереди цветные карандаши, рисовала в тетрадке по памяти шпили рижских костелов.
Альбина воткнула штепсель в розетку, зажгла свет в хлеву, быстро выскочила из сеней во двор. Открыла дверь в хлев и сразу поняла: что-то не то.
Свинья горой лежала в куче соломы, не подавая признаков жизни. Альбина склонилась над ней. Слезы полились из глаз. Выскользнул из руки, захрустел под сапогом стеклянный градусник.
Кто-то зашел в хлев. Осторожно приблизился к загородке, тронул Альбину за плечо.
- Не плачь, мамочка! Мама, слышишь?
Люся, растерянная, в огромных Толиных сапогах на босу ногу, стояла в проеме дверей и смотрела на нее грустными, полными сочувствия глазами.
Эту минуту Альбина запомнила на всю жизнь.
5
1972. Братья
Фигура качнулась, наклонилась, но с места не сдвинулась. Ее почерневшее от сырости, потрескавшееся от перепадов температуры лицо грустно смотрело на Альбину пустым, обведенным химическим карандашом глазом.
Вообще-то, можно было сказать сыновьям убрать ее, но она не решилась. Толик только вчера приехал после сессии на каникулы, и первое, о чем спросил, было: все ли статуи на месте. Спит и мечтает довести их до ладу. Учится на историка, хочет в Дубровке музей открыть. Ей что, пусть открывает, да только кому он здесь, в этом безлюдье нужен, музей? Сжечь те Витольдовы чурки и то больше пользы было бы. Но она этого никогда не сделает. Хоть иногда, рассердившись, и грозится это сделать. Нет, против сыновей она не пойдет. А пасечника хотела передвинуть: очень уж удобное для стожка место занимает.
С утра непогодится, вот-вот дождь начнется. Сено уже повернуто, такое больше всего воды боится. Хорошо было бы у сарая сложить.
Из-за пуни послышались голоса сыновей.
- Сложим, пока не намокло, - выходя вслед за братом к ней во двор, сказал старший.
Она согласно кивнула.
- Хорошо, - сказала кратко и взглянула на Ромку. Тот с первой минуты, как приехал брат, вел себя как-то странно, словно был чем-то недоволен.
Братья, негромко разговаривая, вышли со двора, направились улицей в другой конец деревни, туда, где из зарослей лопуха и крапивы выглядывали заросшие остатки прежних покоев.
Работа спорилась - знали ее сызмала. Толик, правда, с непривычки немного вспотел, но это продолжалось не долго, пока не вошел в обычный ритм. Стожки ставили небольшие: такие и грузить на подводу быстрее, и разбросать, если надо подсушить, удобнее.
Говорили мало, и зачинщиком беседы все время был Толик. Ромка больше слушал, и только когда брат о чем-то спрашивал, отвечал - сдержанно, кратко, одним-двумя словами. Нет, учиться дальше после десятилетки он не собирается. Дождется осени и пойдет в армию. Мать хочет, чтобы поступал, но нет - это не для него. Не всем же учеными быть, нужно кому-то и работать.
На меже возле обрыва сено было совсем сухое.