| | Ему, наскоро испеченному младшему лейтенанту, принявшему взвод автоматчиков, кажется, еще не было двадцати, до этой круглой даты он вполне мог не дотянуть. Как-то Василь Быков рассказал о своем первом дне на передовой, о первом бое: командир роты «подвел меня к коротенькому строю моего стрелкового взвода. Он представил взвод мне, а меня представил бойцам -- хмурым, невыспавшимся, озябшим, ждущим запаздывавший завтрак. Я хотел о чем-то расспросить бойцов, но он нетерпеливо бросил: «Ладно, познакомишься. Командуй. Через двадцать минут атака!»
Через двадцать минут была атака, бешено стегали вражеские пулеметы, а минные разрывы черными пятнами за десять минут испещрили все поле. Вскоре мы залегли, казалось, не в состоянии больше подняться. Чтобы определить плотность огня, командир роты на несколько секунд вскинул над собой лопатку, и в металле ее сразу же появились две рваные дырки. И все-таки мы встали, подняли бойцов и атаковали село, на краю которого в братской могиле осталась треть нашей роты».
Потом он служил взводным в «иптапе» (истребительной противотанковой артиллерии) -- солдаты этих частей невесело шутили: «Ствол длинный -- жизнь короткая», дважды был ранен, один раз тяжело, чудом остался жив, в полку же его посчитали погибшим, матери отправили «похоронку», и на обелиске одной из братских могил под Кировоградом в длинном списке погибших и его фамилия.
Наверное, тем, кто читал Быкова, не надо растолковывать -- и так понятно, -- что в литературу автора «Третьей ракеты» и «Его батальона» привело увиденное и пережитое на фронте. О той трети роты, что после первого боя, в котором участвовал лейтенант Быков, похоронили в братской могиле (а ведь после первого были потом еще многие бои с тем же горьким счетом потерь), он уже забыть не мог. И не мог принять того, что в угоду пуровским бравым воякам и недреманным идеологическим стражам со Старой площади писали о жестокой кровавой войне усердные сочинители натужно пафосных небылиц и сказочных героев, которые и в огне не горели, и в воде не тонули, а уж врагов били как мух. Вот его собственное признание: «За перо взялся, как теперь сам понимаю, скорее из литературно-полемических побуждений. Читал некоторые произведения о войне, и они выводили меня из себя своей «красивостью», своей «литературщиной». А мне хотелось правды».
Есть еще одна причина, почему я вспомнил о фронтовой юности Быкова: удивительным образом она «рифмуется» с его литературной судьбой. Очень быстро его книги оказались на переднем крае литературно-идеологических сражений, под губительным огнем надзирающих за литературой служб. И потери он нес немалые. Характерная для брежневско-сусловской поры недекларированной, но неуклонно проводившейся в жизнь «ресталинизации» и для отношения тогдашних властей к Быкову история произошла с повестью «Мертвым не больно». В «Правде» (27 января 1967 г.) появилась заушательская, с политическими обвинениями, явно заказная -- пуровским и псковским начальством -- статья никому тогда еще не известного аспиранта Академии общественных наук при ЦК КПСС Владимира Севрука (позже он станет хорошо, но не с хорошей стороны известен в литературно-журнальном мире). Набор обвинений в ней для той поры был стереотипный: «окопная правда», дегероизация, клевета на нашу доблестную армию -- и вывод, точнее, приговор тоже в духе времени: «Повесть «Мертвым не больно» -- неудача автора. Об этом надо сказать прямо и бескомпромиссно. Эта неудача -- следствие серьезных идейно-эстетических просчетов писателя». Что такое «идейно-эстетические просчеты», о которых говорится не где-нибудь, а в «Правде», что это значило тогда и какие влекли последствия для писателя, мы хорошо знаем -- слава богу, память не отшибло. Для автора же зубодробительной статьи, послужившей началом злобной проработочной кампании против Быкова (подогревало ее еще то, что повесть была напечатана в ненавистном партийным бонзам «Новом мире»), она явилась мощным трамплином для партийно-чиновничьей карьеры, он был «замечен» и быстро стал большим начальником в отделе пропаганды, где развернулся вовсю. Недавно он поведал: «Я в сегодня горжусь, что почти четверть века проработал в центральном аппарате авторитетнейшей политической партии мира, являвшейся в полном смысле слова руководящей и направляющей силой могучей сверхдержавы...» Надо признать, что там, в аппарате «авторитетнейшей», он действительно очень старался и весьма преуспел по части охранительства и искоренения свободомыслия.
Быков же стал постоянным объектом приложения его недюжинных сил, он преследовал автора «Мертвым не больно» где только мог, а возможности у него были большие (попутно замечу, что не одного Быкова -- до сих пор он не может оставить в покое умершего пять лет назад Алеся Адамовича, а в последнее время принялся и за Светлану Алексиевич).
По его команде официозная критика набрасывалась на Быкова, просто рвала его на части. По его указанию -- он курировал не только газеты и журналы, но и цензуру -- все, что предлагал для публикации Быков, рассматривалось в Главлите через лупу. Благодаря его стараниям только через одиннадцать лет после журнальной публикации появилось книжное издание повести «Круглянский мост», через восемнадцать -- повести «Атака с ходу», через двадцать три -- повести «Мертвым не больно». Две последние вещи -- только в «перестроечное» время. Была даже остановлена уже подписанная в печать книга о Быкове -- от ее автора потребовали «скорректировать» оценку «Мертвым не больно» в духе статьи Севрука; в послесловии к сборнику Быкова, выходившему в «Библиотеке «Дружбы народов», заставили с той же целью сделать «выдерку» -- чрезвычайная и весьма дорогостоящая типографская операция. Все это делалось по приказу Севрука.
Я не стал бы вспоминать эту давнюю историю, если бы она не повторилась нынче -- и, к сожалению, вовсе не в фарсовом варианте. Лишившийся руководящего кресла на московском партийном олимпе, а вместе с креслом сладостной возможности запрещать, отлучать, травить неугодных, непокорных, Севрук, когда в Белоруссии воцарился Лукашенко, откочевал туда и там, разумеется, пришелся ко двору. Благодаря «воле и политической дальновидности» Лукашенко, пишет Севрук, в Белоруссии «создана эффективная система власти», именно та, при которой такой специалист, как он, и может проявить себя. Естественно, что в своих пространных -- из номера в номер -- газетных выступлениях Севрук руководствуется той программой отношения власти к писателям, которую со свойственной ему непосредственностью сформулировал белорусский «батько»: «Я буду поддерживать только тех, -- заявил Лукашенко, -- кто поддерживает меня». И похоже, что в данном случае в Белоруссии слово не расходится с делом. Предложенный писателям «общественный договор» нацелен на воспитание холуйского угодничества и раболепной лжи. Тут-то Севрук снова взялся за Быкова. Ведь самый талантливый, самый известный -- всееврооейского масштаба -- белорусский писатель, служащий не властям, а правде, нынешнему патрону Севрука как бельмо на глазу, не выносит он Быкова и этого не скрывает, чего стесняться в своей вотчине. Так что и на этот раз Севрук выполняет «заказ» -- не цэковский, а президентский, для него это без разницы. Правда, песни у него заезженные, тридцатилетней давности: «Мертвым не больно» -- очень слабая вещь и заслуживала даже более «жесткой профессиональной оценки», пишет он, жаль у него, Севрука, пороха тогда не хватило. Напрасно, по-моему, прибедняется.
Впрочем, как неожиданно выяснилось, и ему, оказывается, не чужды некоторые новые веяния, могут, чего доброго, даже сказать, что это дань тлетворному либерализму. На «идейно-эстетических просчетах» Быкова он уже не настаивает, повесть «Мертвым не больно» никуда не годилась, потому что это «схематичная вещь, написанная по канонам директивного соцреализма в его вульгарном варианте». В те годы, как я хорошо помню, Севрук с куда большим почтением относился к социалистическому реализму и бдительно следил, чтобы никаких отступлений, а тут, когда главная задача -- топтать Быкова, стойкий борец с идеологической крамолой готов во имя этого и соцреализм «заложить».
И еще один новый мотив: Севрук утверждает (ссылаясь на то, что все делалось в его присутствии, на его глазах, можно даже заподозрить, что и он сам к этому руку приложил, но теперь по скромности об этом умалчивает), что в ЦК только тем и занимались, что хлопотали о переизданиях Быкова, всячески оберегали его от недружественной критики, с горячим энтузиазмом присуждали ему премии (а он, коварный, в своих произведениях платил черной неблагодарностью партийным благодетелям). «Так и рождалась известность» Быкова, заявляет Севрук,стараниями близоруких, прекраснодушных партийных властей. И возникает даже мысль, что, ecли бы такое внимание оказывали не Быкову, а, скажем, Севруку, еще неизвестно, у кого была бы большая известность и слава... Не надо, однако, принимать всерьез новые веяния Севрука -- «каким ты был, таким ты и остался». Его идеологическая платформа незыблема, и формулирует он ее сегодня боевым, древнесоветским слогом: «Это возникшая еще во времена идиотских хрущевских политических импровизаций в Москве, других столицах и крупных городах популяция оголтелых карьеристов и провокаторов, по преимуществу так называемых «шестидесятников», которые поставили своей целью методичное разрушение великой советской страны и советского общественного строя. Это была классическая «пятая колонна» либерально-космополитического окраса, которую исподволь, опосредованно и напрямую прибрали к рукам опытные технологи западных спецслужб, вербуя из ее рядов «агентов влияния», платных и добровольных осведомителей, журналистское лобби».
А как только в такого рода декларациях всплывают «пятая колонна», «космополитический окрас», можно не сомневаться: методы обращения с инакомыслящими будут соответствующие -- из нашего общего «светлого прошлого». Это мы давно и на собственной шкуре усвоили. Первым делом книги Быкова в Белоруссии перестали издавать. Почти не осталось журналов и газет, готовых или осмеливающихся его печатать. Но что еще хуже -- он оказался снова, как три десятилетия назад, «под колпаком», так это, кажется, называется. Звонишь ему по телефону, но никакой уверенности, что слушает тебя только он, нет. Последние годы я стал получать от него письма с вымышленными обратным адресом и фамилией отправителя. Трудно поверить, что это минские почтмейстеры и телефонистки стали вдруг так интересоваться литературной жизнью и писательскими делами. Все это мы уже проходили и хорошо знаем, каково быть объектом усиленного внимания любителей изящной словесности в штатском. Какая уж тут работа -- жизнь становится невыносимой... И Быков принял приглашение финского ПЕН-клуба -- почти год прожил в Хельсинки... Вот почему к столь знаменательной дате Быкова я пишу совсем неюбилейные заметки. Когда я думаю о том, что делается сейчас на родине вокруг писателя, который является гордостью белорусской литературы, писать слова праздничные и радужно-радостные рука не подымается. Могут заявить, что это не наше дело, как в Минске разбираются с Быковым, -- другое государство, другая литература. Но Быков принадлежит не только белорусской литературе -- надеюсь, меня не обвинят в имперской экспансии, если я скажу, что он органическая часть и русской литературы о войне и занимает в ней и в сознании русского читателя такое место, что вырвать оттуда его творчество можно только с кровью.
Севруку и его белорусским и русским «партайгеноссен» есть за что ненавидеть Быкова. Антидемократический, авторитарный, диктаторский режим по самой природе своей правды в литературе не выносит, она всегда ему глаза колет. Быков одним из первых в литературе послесталинского времени и, пожалуй, наиболее определенно и последовательно отверг десятилетиями пропагандировавшуюся как высшее достижение общественной истории и социального опыта так называемую классовую мораль (нравственно то, что служит пролетарскому делу и коммунистической партии). Развенчание этого идеологического фетиша, проникшего, подобно раковой опухоли, во все клетки нашей духовной жизни, -- смысловой и нравственный фундамент его творчества. Решительно отвергает Быков и такие «уточнения» понятия «гуманизм», как «революционный», «пролетарский», справедливо считая, что они представляют собой замаскированный отказ от подлинного гуманизма. Когда-то Александр Твардовский, прочитав рукопись быковского «Круглянского моста», как свидетельствует мемуарист, сказал автору: «Вы подметили и уловили главное и ставите это главное в своем произведении -- человечность и меру этой человечности, то, что волннует литературу с давних пор и, может быть, особенно остро со времен Достоевского...» Мера человечности в произведениях Быкова столь высока, что сегодня без малейших юбилейных преувеличений можно сказать, чтo он не только следует высоким традициям русской классики, но и обогатил их трагическим опытом жестокого XX века. Кончить же свои заметки хочу, однако, другим: нельзя не сказать о том, как живет и что делает Быков сегодня на чужбине. Конечно, мало радости писателю надолго покидать родной край, друзей, близких, привычную среду, не слышать родного языка -- вокруг свободная, благополучная, спокойная, но чужая, незнакомая жизнь, непонятная, недоступная речь. Но не зря говорят, нет худа без добра. Освободившись от гнетущей «опеки» лукашенковского режима, Быков много и плодотворно работал. В июльских книжках «Знамени» и «Дружбы народов» появятся новые его вещи. В «Знамени» два превосходных военных рассказа -- «Очная ставка» и «Довжик», написанных так, словво это вчера лейтенант Быков был среди тех, кто после боя хоронил в братской могиле треть роты, -- не отболело, ничего не забылось, не стерлось. В «Дружбе народов» печатается повесть «Волчья яма» -- она о современности, действие в ней разыгрывается в той чернобыльской зоне, которая покинута людьми, но речь идет о губительной нравственной радиации.
Быков и в последних своих вещах сосредоточен на исследовании вечной и всегда новой для литературы проблемы: человек и враждебные ему обстоятельства, иногда закаляющие его, пробуждающие великую энергию сопротивления, чаще уродующие, разлагающие, разрушающие душу. Для нашего общества, кажется, нет сегодня проблемы острее и значительнее. Быков по-прежнему воюет за правду на переднем крае литературы... Л. Лазарев
"Литературная газета" No. 24/1999
(16 чэрвеня) |
